Dmytry

В жизни, которую мы обычно ведем, очень мало возможности уединения. Даже когда мы остаемся одни, в нашу жизнь вторгается так много влияний, так много знаний, так много воспоминаний о столь многих переживаниях, так много тревог, страданий и конфликтов, что наш ум становится все более и более тупым, все более и более невосприимчивым, действуя однообразно, рутинно. Бываем ли мы когда-нибудь наедине с самим собой? Или мы несем в себе все бремя вчерашнего дня?
Существует довольно милая история о двух монахах, шедших из одной деревни в другую и повстречавших молодую девушку, которая сидела у реки и плакала. Один из монахов подошел к ней и спросил: «Сестра, о чем ты плачешь?» Она ответила: «Видите дом на том берегу реки? Рано утром я легко перешла реку вброд, теперь вода поднялась, и я не могу вернуться. У меня нет лодки». «О, сказал монах, — тут вовсе нет проблемы». Он поднял ее и перенес через реку на тот берег. Монахи пошли дальше. Через некоторое время, несколько часов, второй монах сказал: «Брат, мы дали обет никогда не прикасаться к женщинам. Ты совершил ужасный грех. Разве ты не испытал огромного наслаждения от прикосновения к женщине?» Первый монах ответил: «Я расстался с нею два часа назад, а ты все еще несешь ее?»Именно так поступаем мы. Мы все время тащим наш груз, никогда не умираем для него, никогда не расстаемся с ним. Только когда мы уделяем проблеме полное внимание и решаем ее немедленно, никогда не перенося ее в следующий день, следующую минуту, имеет место уединение. Тогда, даже если мы живем в перенаселенном доме или находимся в автобусе, мы пребываем в уединении, и это бытие с самим собой указывает на то, что ум наш свеж и ясен.
Иметь внутреннее уединение и внутренний простор очень важно, ибо это означает свободу быть, идти, действовать, лететь. В конечном счете, дорога может цвести, если есть простор, так же как добродетель может цвести только когда существует свобода. Мы можем иметь политическую свободу, но внутренне мы не свободны, и поэтому у нас нет внутреннем простора. Ни добродетель, ни другие ценные качества не могут проявляться или расти без этого обширного пространства внутри нас самих. И простор, и тишина необходимы, потому что только когда ум наедине с собой, когда он не находится под влиянием, когда его не воспитывают, когда он не охвачен бесчисленными переживаниями, — только тогда он может прийти к чему-то совершенно новому.
Человек может непосредственно убедиться, что ум способен ясно видеть лишь в безмолвии. Вся цель медитации на Востоке заключалась в том, чтобы привести ум в такое состояние, то есть подчинить мысль контролю. Это равносильно непрестанному повторению молитвы для успокоения ума в надежде, что это состояние поможет человеку понять его проблемы. Но пока человек не заложил фундамент, то есть пока он не свободен от страха, печалей, тревог и всех тех сетей, которые он расставил для самого себя, я не вижу возможности для ума быть совершенно спокойным. Рассказать об этом чрезвычайно трудно. Общение между нами предполагает, не так ли, что вы должны понимать не только слова, которые я употребляю, но что мы вместе, вы и я, в одно и то же время, ни на момент позже или раньше, должны быть способны встречаться друг с другом на одном и том же уровне. А такое общение невозможно, когда вы истолковываете то, что вы читаете, в соответствии со своими собственными знаниями, мнениями, или когда вы прилагаете огромное усилие, чтобы понять.

Мне кажется, что величайшим камнем преткновения в жизни является постоянная борьба за то, чтобы достичь, добиться, приобрести. С детства нам внушают стремление приобретать и добиваться. Сами клетки мозга создают и требуют этого шаблона достижений, чтобы иметь физическую безопасность. Безопасность психологическая — вне сферы достижений. Мы требуем надежности во всех наших отношениях, во всех аспектах нашей деятельности. Но, как мы видели, фактически такого понятия, как надежность, не существует. Выяснить для себя, что не существует никакой формы надежности, ни в каких отношениях, понять, что психологически не существует ничего постоянного, означает проявить совершенно иной подход к жизни. Разумеется, важно иметь внешнюю надежность: кров, одежду, пищу, но эта внешняя надежность уничтожается требованием психологической надежности.

Простор и безмолвие необходимы, чтобы ум мог подняться над ограниченностью сознания, но как может ум, непрерывно действующий в сфере собственных интересов, быть безмолвным? Можно его дисциплинировать, контролировать, приводить в порядок, но все эти мучительные процедуры не сделают ум спокойным. Он просто станет тупым. Очевидно, что просто гнаться за идеалом безмолвного ума — бесполезно, ибо чем больше усилий вы прилагаете, тем более узким и вялым ум становится. Контроль в любой форме, как и подавление, создают только конфликт. Таким образом, контроль и внешняя дисциплина не дают результата, но в то же время жизнь без дисциплины не имеет никакой ценности.

Жизнь большинства из нас внешне дисциплинирована требованиями общества, семьи, нашими собственными страданиями, нашим собственным опытом, приспособлением к определенным идеологическим или принятым шаблонам, а эта форма дисциплины — самая губительная. Дисциплина должна быть без контроля, без подавления, без какого-либо страха. Как может придти такая дисциплина? Не бывает так, что сначала идет дисциплина, а потом свобода; свобода есть самое начало, а не конец. Понимание этой свободы, которая является свободой от приспособления к дисциплине, есть дисциплина сама по себе. Самый акт учения есть дисциплина (в конечном счете, основное значение слова «дисциплина» — учиться). Самый акт учения становится ясностью. Чтобы понять целостную структуру и природу контроля, подавления и потакания, требуется внимание. Вы не должны навязывать себе дисциплину для того, чтобы изучать это, но самый акт учения имеет в себе свою собственную дисциплину, в которой нет подавления.

Для того, чтобы отбросить авторитет (мы говорим о психологическом авторитете, но не об авторитете закона), авторитет всех религиозных организаций, традиций и опыта, человек должен понять, почему он обычно подчиняется, и должен действительно исследовать — это. А для того, чтобы изучить это, должна быть свобода от осуждения, оправдания, мнения или приятия. Принимать авторитет и в то же время исследовать его — невозможно. Чтобы изучить всю психологическую структуру авторитета, в нас самих должна быть свобода. Когда мы изучаем, мы отбрасываем полностью всю эту структуру. А когда мы отбрасываем, само это отбрасывание есть просветление ума, что, в свою очередь, является свободой от авторитета. Отрицать все, что принято считать ценным, например, внешнюю дисциплину, руководство, идеалы, — значит изучать их. Тогда самый акт изучения есть не только дисциплина, но также и отрицание ее. И само это отрицание представляет собой позитивное действие. Таким образом, мы отрицаем все то, что считалось важным, для того, чтобы достичь спокойствия ума. Итак, мы видим, что контроль — это не то средство, которое может привести к безмолвию. Ум не затихает также, если он занят каким-то объектом, который целиком его поглощает, так что он теряется в этом объекте. Нечто подобное происходит, когда ребенку дают интересную игрушку: он становится очень спокойным, но отберите игрушку — и он снова начинает шалить. У всех у нас имеются игрушки, которые нас поглощают, и мы думаем, что мы очень спокойны, но если человек посвятил себя определенному роду деятельности: научной, литературной или какой-либо еще, эта игрушка просто поглощает его, а в действительности он вовсе не спокоен.

Единственная тишина, которая нам известна, это тишина, когда прекращается шум, тишина, когда прекращается мысль. Но это не безмолвие. Безмолвие по сути своей нечто совершенно иное, равное красоте, равное любви. Такое безмолвие не есть продукт затихшего ума, это не продукт клеток мозга, которые поняли всю структуру и говорят: ради Бога, утихомирься. Тогда сами клетки мозга создают тишину, но это не безмолвие. Не возникает безмолвие и как результат внимания, в котором наблюдающий есть наблюдаемое. Здесь нет трения, диссонанса, но нет и безмолвия. Вы ждете, что я опишу вам это безмолвие, чтобы вы могли его сравнить, истолковать, унести с собой и похоронить. Оно не может быть описано. То, что может быть описано, есть известное, а свободу от известного бытие может обрести только тогда, когда каждый день умираешь для известного: для обид, для лести, для всех созданных тобою представлений, для всех твоих переживаний, умираешь каждый день так, что сами клетки мозга становятся свежими, молодыми, чистыми. Но эта чистота, эта свежесть, эти качества нежности и доброты сами по себе не порождают любви. Любовь не является свойством красоты или тишины.

То безмолвие, которое не есть тишина после прекращения шума, — это лишь самое начало. Оно так же мало позволит ощутить неизмеримое, состояние вне времени, как маленькое отверстие позволило бы воспринять всю огромную широту необъятного океана. Но вы не можете понять это на уровне слов, пока вы не поняли всей структуры сознания, значения удовольствия, печали и отчаяния, а также пока сами клетки мозга не пришли в состояние покоя. Когда это произойдет, вы, быть может, придете к той тайне, которую никто не может открыть вам и ничто не может разрушить. Живой ум — это ум спокойный, это ум, который не имеет центра и который, следовательно, пребывает вне пространства и времени. Такой ум беспределен, а это истина и факт чрезвычайной важности.

Louis Vuitton Journeys Awards - Aurore from jayjayp on Vimeo.

Кто ищет бесконечность - пусть закроет глаза (с).

Однажды Будда проходил со своими учениками мимо деревни, в которой жили противники буддистов. Жители деревни выскочили из домов, окружили Будду и учеников, и начали их оскорблять. Ученики тоже начали распаляться и готовы были дать отпор, однако присутствие Будды действовало успокаивающе. Но слова Будды привели в замешательство и жителей деревни, и учеников.    Он повернулся к ученикам и сказал:    — Вы разочаровали меня. Эти люди делают свое дело. Они разгневаны. Им кажется, что я враг их религии, их моральных ценностей. Эти люди оскорбляют меня, и это естественно. Но почему вы сердитесь? Почему вы позволили этим людям манипулировать вами? Вы сейчас зависите от них. Разве вы не свободны?        Жители деревни не ожидали такой реакции. Они были озадачены и притихли. В наступившей тишине Будда повернулся к ним:    — Вы все сказали? Если вы не все сказали, у вас еще будет возможность высказать мне все, что вы думаете, когда мы будем возвращаться.    Люди из деревни были в полном недоумении, они спросили:    — Но мы же оскорбляли тебя, почему же ты не сердишься на нас?    — Вы — свободные люди, и то, что вы сделали — ваше право. Я на это не реагирую.    Я тоже свободный человек. Ничто не может заставить меня реагировать, и никто не может влиять на меня и манипулировать мною. Я хозяин своих проявлений. Мои поступки вытекают из моего внутреннего состояния. А теперь я хотел бы задать вам вопрос, который касается вас. Жители деревни рядом с вашей приветствовали меня, они принесли с собой цветы, фрукты и сладости. Я сказал им: "Спасибо, но мы уже позавтракали. Заберите эти фрукты с моим благословением себе. Мы не можем нести их с собой, мы не носим с собой пищу". Теперь я спрашиваю вас: "Что они должны делать с тем, что я не принял и вернул им назад?"        Один человек из толпы сказал:    — Наверное, они забрали это домой, а дома раздали фрукты и сладости своим детям, своим семьям.    Будда улыбнулся:    — Что же будете делать вы со своими оскорблениями и проклятиями? Я не принимаю их. Если я отказываюсь от тех фруктов и сладостей, они должны забрать их обратно. Что можете сделать вы? Я отвергаю ваши оскорбления, так что и вы уносите свой груз по домам и делайте с ним все, что хотите.

Не ожидая ничего подобного, я была возмущена этим недостойным поступком и отправилась жаловаться мужу, умоляя его отпустить этих бедных людей, совсем не заслуживших такой кары только за то, что после долгого лишения возможности отправлять свой культ они захотели воспользоваться моим приездом и присутствовать на мессе в день такого прекрасного праздника. Ле Пен, без всякого на то разрешения, вмешался в наш разговор и, проявляя полное неуважение к своему господину, не разрешил ему ответить мне и заявил, чтобы [196] я не морочила голову своему мужу и ничего не говорила, ибо все останется как есть, так как эти люди получили по заслугам, ни больше ни меньше. Я же должна довольствоваться тем, что мне разрешили присутствовать на мессе с теми из моих людей, кого я пригласила. Эти слова, сказанные Ле Пеном, оскорбили меня, и я отправилась к мужу, умоляя его признать, если он действительно хорошо ко мне относится, оскорбление, какое нанес мне этот человек, и наказать его. Муж, видя, что мое возмущение справедливо, приказал своему секретарю выйти, говоря, что его нескромное поведение досадно, но, что причиной этого — усердие, которое тот проявлял как протестант. Он добавил, что сделает все, чтобы я была удовлетворена. А что касается этих католиков, попавших в тюрьму, то он должен посоветоваться с членами совета города По относительно того, что можно сделать, чтобы я была довольна. Затем он ушел в свой кабинет, где был Ле Пен, и заставил его отменить свои распоряжения. После этого, опасаясь, что я могу потребовать его отставки, Ле Пен стал избегать меня. Наконец, поскольку я настаивала на том, чтобы муж выбрал между мной и Ле Пеном того, кто приятнее, и после того как все слуги, ненавидевшие высокомерного Ле Пена, заявили Генриху Наваррскому, что не следует обижать меня из-за этого человека, и угрожали донести о случившемся королю и королеве-матери, муж пообещал его отстранить от дел. Однако Ле [197] Пен, поддерживаемый месье де Пибраком, оставался при Генрихе Наваррском. А этот месье де Пибрак вел двойную игру. Мне он говорил, что я не должна терпеть такого наглого поведения со стороны человека низкого происхождения, каким был Ле Пен, и во что бы то ни стало я должна добиться его отстранения; а моему мужу нашептывал, что нет никаких оснований для того, чтобы лишаться этого человека, услуги которого так необходимы. Все это месье де Пибрак делал для того, чтобы вынудить меня в силу этой неприятной ситуации вернуться в Париж, туда, где он очень дорожил своим местом президента Парижского парламента и советника королевского совета. Кроме того, мое положение ухудшало еще одно обстоятельство. После отъезда фрейлины Дейель с королевой-матерью мой муж стал домогаться внимания другой фрейлины — Ребур, хищной девицы, которая невзлюбила меня и постоянно устраивала мне всякие пакости.

Во время всех этих неприятностей я постоянно обращалась с мольбой к Богу, чтобы он сжалился надо мной, Я чувствовала себя несчастной и часто плакала, прося у Бога сделать так, чтобы мы уехали из По, из этой маленькой Женевы. К счастью для меня, Ребур заболела и осталась в По. Мой муж, не видя ее перед собой, быстро остыл к ней, но стал ухаживать за Фоссез, которая была красивее, моложе и добрее Ребур.

Направляясь к Монтобану, мы проехали [198] через городишко Оз и заночевали там. Здесь муж заболел. От высокой температуры, которая держалась долго, у него начались сильные головные боли, не проходившие семнадцать дней. Он не знал покоя ни днем ни ночью, и ему постоянно надо было менять постель. Я так усердно ухаживала за ним, не отходя ни на минуту (спала рядом, не раздеваясь), что в конце концов он оценил мое усердие и стал расхваливать меня всем окружающим, особенно моему кузену месье де Тюрену, который по-родственному сослужил мне добрую службу, посодействовав нашему с мужем сближению. Это блаженство длилось около пяти лет, когда мы жили в Гиени. Большую часть времени мы проводили тогда в Нераке. Наш двор был такой красивый и приятный, что мы совершенно не завидовали двору Франции в Париже. С нами была молодая принцесса Наваррская, сестра моего мужа, которая в 1599 году вышла замуж за герцога де Бара, моего племянника. При мне было много дам и фрейлин. Свита мужа состояла из сеньоров и дворян, самых благородных и галантных, каких я только видела при дворе. Их не в чем было упрекнуть, кроме того, что они были гугенотами. Однако никто не говорил о различии религий. Мой муж и принцесса, его сестра, шли слушать протестантскую проповедь, а я и моя свита — мессу в часовню, находившуюся в парке. Потом мы вместе прогуливались по парку или по прекрасному саду с длинными лавровыми и [199] кипарисовыми аллеями. Иногда мы гуляли в парке, который был разбит по моему указанию. Длина аллей этого парка равнялась трем тысячам шагов, и они шли вдоль реки. Остальную часть дня посвящали невинным удовольствиям — балам, которые устраивались после обеда или вечером.

Все это время мой муж ухаживал за Фоссез, которая, целиком завися от меня, держалась так добропорядочно, что если бы она и дальше вела себя так, не навлекла бы на себя и на меня большое несчастье. Однако судьба, завидуя такой счастливой жизни, спокойствию и согласию, в коих мы находились, казалось, презирала свое бессилие, как если бы мы не были подвластны ее изменчивости. Чтобы встряхнуть нас, она породила новую причину для войны между моим мужем и католиками: мой муж и месье маршал де Бирон (который по просьбе гугенотов был назначен на должность наместника короля в Гиени) стали такими заклятыми врагами, что, несмотря на все мои усилия помирить их, ничто не помогло, и они дошли до такой степени недоверия и ненависти друг к другу, что начали жаловаться королю Генриху III. Муж просил, чтобы от него убрали маршала де Бирона, а маршал обвинял моего мужа и всех гугенотов в том, что они нарушают условия мира.

Этот начавшийся раскол, к моему великому сожалению, усиливался, и я ничего не могла поделать. Маршал де Бирон советовал [200] королю приехать в Гиень, считая, что его присутствие необходимо для наведения там порядка. Гугеноты были предупреждены об этом. Полагая, что король хочет приехать только для того, чтобы выгнать их из городов и завладеть ими, они решили вооружиться, чего я опасалась больше всего, поскольку связала свою судьбу с судьбой мужа и, следовательно, оказывалась в партии, противной партии короля и моей религии. Я говорила об этом мужу, пытаясь удержать его и его советников от необдуманных шагов и доказывая им, как невыгодна эта война для них, ибо во главе католиков станет такой военачальник, как маршал де Бирон, который не пощадит их, как это делали другие. А если король направит против них всю свою силу, они не смогут оказать сопротивление. Между тем, опасаясь приезда короля в Гиень, гугеноты надеялись успешными военными действиями захватить большинство городов Гиени и Лангедока. В результате, несмотря на то, что муж из уважения ко мне выслушал меня, доверяя больше, чем кому бы то ни было, я не смогла убедить ни его, ни советников в том, с чем они вскоре вынуждены будут согласиться, но с большими потерями для себя. Ничто не могло удержать эту рвущуюся в бой силу, которая ослабла лишь тогда, когда упрямцы на себе испытали то, о чем я их предупреждала.

Задолго до того, как дела дошли до крайней [201] точки, видя, что все идет к войне, я часто предупреждала об этом короля и королеву-мать и просила, чтобы они хоть как-то помешали возникновению конфликта, делая некоторые уступки моему мужу. Но они не обращали внимания на мои сигналы и даже казалось, что их весьма устраивало то, как обстоят дела, так как маршал де Бирон убедил их, что у него есть возможность сократить по своему желанию число гугенотов. Никто не внял моим советам, и мало-помалу обстановка накалилась так, что обе стороны схватились за оружие. Но протестанты плохо рассчитали силы, которые они надеялись собрать, мой муж оказался слабее, чем маршал де Бирон. Все операции гугенотов провалились, кроме похода на Кагор. Они взяли крепость с помощью подрывных шашек, но с большими потерями. Против них был месье де Везен, с которым им пришлось сражаться два или три дня и отвоевывать дом за домом, улицу за улицей. В этом бою мой муж проявил осторожность и боевые качества не как принц крови, а как отважный капитан. Однако операция не укрепила, а еще более ослабила гугенотов. Маршал де Бирон, не торопясь, противостоял противнику, атаковал и брал один за другим маленькие города, бывшие на стороне гугенотов, и предавал все огню и мечу.

С самого начала этих военных действий, понимая, что честь, которую оказал мне муж, любя меня, заставляла не покидать его. Я [202] решила разделить его судьбу. К большому сожалению я видела, что мотивы войны были таковы, что я не могла желать победы ни той ни другой стороне, так как и в том и в другом случае я была в проигрыше: если бы гугеноты одержали верх, это означало крах для католической религии, сохранение которой для меня было дороже, чем собственная жизнь; если бы победителями оказались католики, это принесло бы поражение моему мужу. Тем не менее я оставалась при Генрихе Наваррском, как того требовал мой долг, а также из-за дружбы и доверия, которое он проявлял ко мне. Между тем я написала королю и королеве-матери, как обстоят дела в этом крае, объясняя причину войны тем, что гугеноты пренебрегли моими советами, и умоляла их, если уж они не захотели потушить этот огонь, среди которого я оказалась, то, по крайней мере соблаговолили бы приказать маршалу де Бирону не подходить со своим войском ближе чем на три лье к городу Нераку, где я жила. Того же я намеревалась добиться от мужа в отношении войск гугенотов. Таким образом, этот город мог бы сохранить нейтралитет. Король выполнил мою просьбу, но при условии, что мой муж не вступит в Нерак. Как только он нарушит это, предупреждал Генрих III, нейтралитет города не будет приниматься во внимание. Это условие стороны соблюдали беспрекословно. Тем не менее мой муж часто приезжал в Нерак, где мы жили с его сестрой. Он очень любил находиться [203] в обществе дам, даже будучи влюбленным в Фоссез (за которой ухаживал после того, как расстался с Ребур), которая не доставляла мне никаких неприятностей. Так мы жили с мужем свободно и дружно, словно я была его сестра, ибо больше всего мне хотелось, чтобы он был доволен.

Однажды он прибыл в Нерак со своим войском и пробыл с нами три дня, не находя сил расстаться с такой приятной компанией. Маршал де Бирон, который только и ждал удобного случая, был об этом осведомлен. Он направился к городу, делая вид, что идет на встречу с месье де Корнюссоном, сенешалем Тулузским, который вел ему, подкрепление и поджидал у переправы через реку. Но, вместо того, чтобы подойти к реке, маршал де Бирон повернул к Нераку и к девяти часам утра со своей армией оказался около города на расстоянии пушечного выстрела. Мой муж, еще вечером предупрежденный о прибытии месье де Корнюссона, решил помешать этой встрече и дать бой каждому в отдельности, имея достаточно для этого сил (с ним тогда был месье де Ларошфуко, который привел с собой всю знать Сентонжа и восемьсот конных аркебузиров). Он выехал из города на рассвете, надеясь встретить их у переправы через реку. Однако никого там не застал, получив не совсем точную информацию, так как месье де Корнюссон еще с вечера перешел реку. Тогда муж вернулся в Нерак и, входя в одни ворота, узнал, что [204] маршал де Бирон стоит в полной боевой готовности перед другими. В тот день была мерзкая погода: шел такой сильный дождь, что аркебузиры не могли действовать. Тем не менее муж направил несколько своих отрядов в виноградники, чтобы маршал де Бирон не смог подойти ближе. Больше он ничего не мог предпринять из-за проливного дождя. Маршал де Бирон продолжал стоять со своими отрядами, выстроенными в боевом порядке, так близко, что мы могли их видеть. Двум или трем его воинам было разрешено подъехать ближе и предложить, из любви к дамам, состязание на пиках. Все войско маршала упорно стояло на месте, прикрывая свою артиллерию до того момента, когда она вступит в бой. Внезапно войско как бы раскололось на две части, раздались пушечные выстрелы, и несколько снарядов полетели на город. Один из них угодил в замок. После этого войско маршала отступило и вскоре совсем исчезло. Де Бирон послал мне извинение и письменное уведомление в том, что если бы я была одна, то он ни за что на свете не предпринял бы этот поход, так как королем достигнута договоренность о нейтралитете города. Маршал предупреждал также, что если мой муж будет в Нераке, то не может быть и речи о соблюдении нейтралитета, и более того, он получил приказ короля атаковать моего мужа, где бы он ни находился.

Во всех других случаях маршал де Бирон [205] относился ко мне с большим уважением и старался поступать как друг. Когда во время войны в его руки попадали мои письма, он всегда отдавал мне их нераспечатанными. И ко всем людям из моего окружения относился почтительно. Я отвечала ему тем же, ибо понимала, что маршал делал то, что велел ему долг и приказ короля, но, будучи осторожным человеком, он мог бы удовлетворить обе стороны, не обижая друзей. Так, в его силах было бы предоставить мне возможность в течение трех дней видеться с мужем в Нераке: не мог же он атаковать войско моего мужа в моем присутствии, не нападая тем самым на меня. Я была очень обижена действиями де Бирона и собиралась даже жаловаться королю. Между тем военные действия продолжались еще некоторое время, нет ничего хуже религиозных войн. Зато в период перемирия я могла свободно пользоваться обществом своего мужа. Я часто писала королю и королеве-матери, но они ничего не хотели слышать, полагаясь на удачу, которая до тех пор сопутствовала маршалу де Бирону.

Когда началась война, город Камбре, который после моего отъезда из Франции благодаря помощи месье д'Энши (о котором я рассказывала раньше) оказался под властью моего брата герцога Алансонского, был осажден испанцами. Об этом герцог, находившийся тогда в своих владениях в Плесси-Ле-Тур, был предупрежден. Он только что вернулся из своего [206] его первого путешествия во Фландрию, где получил во владение Моно, Валансьен и другие города, которыми правил граф де Лален, вставший на его сторону и заставивший признать герцога сеньором во всех местностях, подвластных ему. Мой брат, желая помочь де Ладену, решил собрать людей и сформировать армию, чтобы послать ее на защиту Камбре. Однако эти сборы оказались такими долгими, что пришлось отправить в помощь осажденным месье де Баланьи. Пока он готовился и собирал необходимые силы, возобновились военные действия с гугенотами. Это событие заставило брата распустить всех солдат, чтобы присоединиться к армии короля, направлявшейся в Гиень. Все это лишило его всякой надежды помочь городу Камбре, с потерей которого он терял всю завоеванную страну, а также, что вызывало у него самое большое сожаление, месье де Баланьи и всех тех верных людей, которые устремились туда вместе с ним. Отчаяние его было велико. Но, оставаясь рассудительным человеком, он умел найти выход из самого трудного положения. Он понял, что в данном случае помочь могло лишь заключение мирного договора. Его мужество было таково, что для него не существовало трудностей, и он решился на это. Брат сразу же отправил к королю одного из своих дворян, чтобы убедить его в необходимости такого договора и умолял Его Величество возложить "на него эту миссию. Он сделал это из опасения, [207] что если заключение мирного договора будет поручено кому-нибудь другому, то все может так затянуться, что не останется никакого средства помочь Камбре. Туда, как я сказала, был направлен месье де Баланьи, который предупредил брата, что тот имеет шесть месяцев для сбора армии. Если же за эти полгода не будет оказана помощь силами собранной армии, то ввиду небольшого запаса продуктов станет невозможно удерживать жителей и помешать им сдаться. С Божьей помощью осуществляя свои замыслы, брат смог уговорить короля на заключение мира, и тот согласился поручить ему также заняться и этим делом. Король посчитал, что тем самым мой брат откажется от своих планов относительно Фландрии, столь неприятных короне. Он поручил ему взять на себя ведение переговоров и заключение мира и в помощь направил месье де Белье. Брат удачно выполнил возложенную на него миссию. Когда они приехали в Гиень (где герцог Алансонский пробыл ради этой цели семь месяцев, показавшихся ему вечностью, так ему не терпелось отправиться на помощь Камбре даже несмотря на то, что наша с ним совместная жизнь смягчала его переживания), он заключил мир к большой радости короля и всех католиков. При этом мой муж и гугеноты были не менее удовлетворены. Брат действовал с такой осторожностью, что завоевал любовь и симпатию всех, в том числе маршала де Бирона, который предложил ему свои услуги и [208] брался возглавить армию, направлявшуюся во Фландрию. Таким образом он удалил де Бирона из Гиени, что доставило большое удовольствие моему мужу; на должность же наместника короля в Гиени был направлен маршал де Матиньон.

Перед самым отъездом брат хотел помирить моего мужа и маршала де Бирона, однако это оказалось невозможным, так как во взаимных обидах они зашли слишком далеко. Но он добился от моего мужа разрешения видеться нам с де Бироном при условии, что при первой же встрече маршал попросит у меня извинение за то, что произошло в Нераке. При этом муж приказал мне не церемониться с ним и не выбирать выражения в разговоре. Я выполнила этот эмоциональный приказ со сдержанностью, необходимой в таких случаях, хорошо зная, что однажды он пожалел бы об этом, так как помощь такого доблестного рыцаря ему могла пригодиться.

Сопровождаемый маршалом де Бироном, герцог Алансонский вернулся во Францию, к всеобщему удовольствию уладив такой грозный конфликт. Он снискал себе честь и славу не меньше, чем в результате всех своих побед, добытых оружием. Его армия стала еще больше и сильнее. Но так как славу и счастье всегда сопровождает зависть, все это не доставило королю никакой радости. Он также был недоволен тем, что мы с братом пробыли вместе семь месяцев в Гиени, ведя переговоры о [209] мире. Он находил во всем этом повод для своего гнева, воображая, что я специально провоцировала военные действия и подталкивала к ним своего мужа (который может засвидетельствовать противоположное), дабы затем брату достались лавры при заключении мира. Но если бы это зависело от меня, то мир можно было заключить быстрее и без труда, ведь дела брата во Фландрии и в Камбре очень страдали от этих проволочек. Но куда там! Зависть и ненависть застилают глаза, и уже невозможно бывает видеть вещи такими, какими они являются на самом деле.

Король, возводя свою смертельную ненависть ко мне на этой лжи и не забывая прошлого (в то время, когда он был в Польше, и с тех пор, как он оттуда вернулся, я всегда занималась делами младшего брата и старалась больше услужить ему), накопив в своей душе злость, поклялся погубить и меня, и брата. Судьбе было угодно усилить его враждебность и сделать так, что в течение тех семи месяцев, что мой брат был в Гиени, к несчастью для меня, он влюбился в Фоссез, за которой ухаживал мой муж. Это привело к тому, что мой супруг стал плохо относиться ко мне, полагая, что все это случилось не без моего вмешательства, и что я помогала своему брату. Поняв это, я предупредила брата, сказав о неприятностях, которые он мне причиняет своими ухаживаниями за Фоссез. Я также стала увещевать и мужа. Дорожа моим хорошим настроением [210] больше, чем состоянием фаворитки, брат стал относиться ко мне внимательнее и больше не говорил о ней. И вот, когда страсти улеглись, судьба (которая, начав преследовать человека, не останавливается сразу же, когда ей оказывают сопротивление) ставит на моем пути новую преграду, еще более опасную, чем первая. Фоссез, очень любившая моего мужа, но позволявшая ему лишь-то, что могла дозволять ее честность, чтобы доказать Генриху Наваррскому, что любит только его, а не моего брата, разрешает ему все, что он хочет от нее. К несчастью, она забеременела. В таком состоянии она изменила свое отношение ко мне. Если раньше она свободно со мной разговаривала и оказывала мне услуги, когда речь шла о наших с мужем отношениях, то теперь она стала скрываться от меня и делать столько же гадостей, сколько раньше делала добра. Она так крепко держала в своей власти моего мужа, что за короткий срок он стал совсем другим: чурался меня, прятался и больше не находил мое присутствие приятным, как это было в течение пяти счастливых лет, которые мы провели с ним в Гиени, пока Фоссез вела себе благопристойно.

Как я уже сказала, после заключения мира мой брат направился во Францию, чтобы заняться своей армией, а муж и я вернулись в Нерак. Как только мы прибыли, Фоссез стала убеждать его, что ей необходимо поехать в Эг-Код, в Беарне, где находятся лечебные [211] воды. Я полагаю, что она таким образом хотела скрыть свою беременность или же избавиться от плода. Я принялась умолять мужа извинить меня, если я не поеду с ней в Эг-Код. Он знал, что после тех недостойных действий, которые были совершены по отношению ко мне, я поклялась, что ноги моей не будет в Беарне. Однако муж настаивал на этой поездке и даже начал сердиться. Я просила у него прощения. Тогда он мне ответил, что его девушка (так он называл Фоссез) нуждается в лечебных водах из-за болей в желудке, которые ее мучают. Я ответила, что, конечно же, ей надо туда съездить. Он продолжал настаивать, говоря, что нет никакой видимой причины, по которой она должна отправиться туда без меня и которая навела бы на плохие мысли, что это несправедливо. Но я отказывалась везти ее на воды, что окончательно вывело его из себя. Тогда, чтобы доставить ему удовольствие, я предложила ему самому поехать с ней, взяв с собой двух компаньонок, Ребур и Вильсавен, и гувернантку. Они уехали, а я осталась ждать в Баньере. Каждый день я получала сообщения от Ребур (которую мой муж любил раньше и которая была испорченной и двурушной девицей, желавшей выставить вон Фоссез и занять ее место при моем муже) о том, что Фоссез говорила обо мне всякие гадости, будучи уверенной в том, что если у нее родиться сын и она сможет избавиться от меня, то она выйдет замуж за моего мужа. Имея такие намерения, она [212] хотела заставить меня поехать в По и вынудить Генриха Наваррского принять решение по возвращении в Баньер отвезти меня туда, в По, хочу я этого или нет. Можно себе представить, какие огорчения доставляли мне эти сообщения. Во всяком случае, не теряя веры в доброту Бога и моего мужа, я провела все это время в Баньере в ожидании его и пролила столько же слез, сколько они выпили лечебной воды в Эг-Код, несмотря на то, что я была окружена католическим дворянством того края, которое делало все, чтобы отвлечь меня от неприятных мыслей.

Через несколько недель, когда муж вернулся с Фоссез и всеми их сопровождающими, один из сеньоров, бывших со мной в период его отсутствия, рассказал ему, в каком отчаянии я находилась все эти недели из-за опасения, что мне придется поехать в По. Узнав это, Генрих Наваррский не стал настаивать на том, чтобы я туда отправилась, он сказал мне только, что король Наварры желал бы, чтобы я приняла все-таки такое решение. Но поскольку мои слезы и слова ясно доказали ему, что я скорее умру, чем поеду туда, он уведомил об этом мужа, и тот изменил свое намерение, и мы вернулись в Нерак. Здесь уже говорили о беременности Фоссез не только при нашем дворе, но во всей округе. Я попыталась унять эти слухи и поговорить с ней. Пригласив ее в свой кабинет, я сказала: «Несмотря на то что с некоторого времени вы [213] отдалились от меня, и мне дали понять, что в присутствии моего мужа вы плохо говорите обо мне, дружба, которую я проявляла к вам и тем добропорядочным людям, к которым вы принадлежите, не позволяет мне стоять в стороне и не прийти вам на помощь в том несчастье, в котором вы оказались. Я прошу вас ничего не скрывать от меня и не подвергать бесчестью ни себя, ни меня: я также дорожу вашей честью, как и своей. Предлагаю вам свои материнские услуги. У меня есть возможность уехать под видом спасения от чумы (которая, как вы знаете, появилась в этом крае и даже в этом городе) в Ма д'Аженуа, где в уединенном месте находился дом моего мужа. С собой мы возьмем лишь тех людей, которых вы сами захотите взять. Одновременно с нами мой муж отправится на охоту в другую сторону и не вернется, пока вы не родите. Таким образом мы положим конец слухам, которые мне не безразличны, так же как и вам». Вместо того чтобы поблагодарить меня, она с крайним высокомерием ответила, что опровергнет все, что о ней говорят, и что она хорошо знает, что с некоторых пор я ее не люблю и что я только и ищу предлог, чтобы погубить ее. Сказав все это громко (я же, наоборот, говорила с ней очень тихо), разгневанная, она вышла из моего кабинета и отправилась прямо к моему мужу. Тот очень рассердал-ся на меня за то, что я сказала его девушке, повторяя за ней, что разоблачит всех тех, кто [214] наговаривает на нее. Фоссез еще долго — почти до своего разрешения — сердилась на меня.

Фоссез спала в комнате фрейлин. Схватки у нее начались на рассвете. Она послала за моим врачом и попросила предупредить моего мужа. Мы спали в одной комнате, как обычно, каждый в своей постели. Когда врач сообщил эту новость мужу, он сильно разволновался, не зная, что делать, боясь, с одной стороны, что все откроется, а с другой — что ей не будет оказана необходимая помощь, так как он очень любил ее. Тогда он решил признаться мне во всем и попросить меня не оставить ее, зная хорошо, что, не взирая ни на что, я всегда готова служить и помогать ему. Он раздвинул полог моей кровати и сказал: «Мадам, я скрыл от вас кое-что и теперь должен признаться. Прошу вас извинить меня и не вспоминать того, что я наговорил вам по этому поводу. Вы очень меня обяжете, если сейчас же поднимитесь и пойдете помочь Фоссез, которая очень в этом нуждается. Я уверен, что, увидя, в каком она состоянии, вы забудете все плохое, что было раньше. Вы же знаете, как я ее люблю, очень прошу вас, не откажите в моей просьбе». Я ответила, что слишком высоко его почитаю, чтобы что-либо, от него исходящее, могло меня обидеть, что я сейчас же к ней отправлюсь и помогу ей, как своей дочери. Ему же следует отправиться на охоту и увести всех придворных с собой, чтобы не возникло никаких сплетен.

[215] Я велела быстро перевести ее из комнаты фрейлин в отдельную комнату, где с ней остался мой врач и горничные, которым я приказала как следует ее обслуживать. По воле Бога она родила мертвую девочку. После родов ее перенесли в комнату фрейлин. Несмотря на проявленную осторожность, по всему замку расползлись слухи. Вернувшись с охоты, мой муж, как обычно, пошел к ней. Она попросила, чтобы я навестила ее, что я всегда делала, когда какая-нибудь из моих фрейлин была нездорова, надеясь таким образом унять слухи. Войдя в нашу комнату, муж увидел, что я уже в постели. Но он попросил меня подняться и навестить ее. Я ответила, что уже сделала все, что ей было нужно. А теперь она в моей помощи не нуждается, и, если я сейчас пойду к ней, наверняка откроется все, как есть и все будут показывать на меня пальцем. Выслушав, он очень рассердился, что мне крайне не понравилось. Мне казалось, что я не заслужила подобного обхождения за то, что сделала утром. Фоссез часто настраивала мужа против меня.

Во время этих событий король Генрих III, прекрасно осведомленный обо всем, что происходило в домах всех принцев его королевства, и особенно пристально следивший за поведением нашего двора, предупрежденный обо всем случившемся и горя желанием отомстить мне, как я уже говорила, завидуя славе, которую снискал себе младший [216] брат, проведя мирные переговоры, решил, что представился прекрасный случай, чтобы сделать меня несчастной, заставив уехать от мужа. При этом король надеялся, что после моего отъезда Генрих Наваррский останется незащищенным наподобие македонского батальона ⁶⁹. С этой целью он попросил королеву-мать написать мне, что она желает меня видеть, что шесть лет жизни вдали от королевского двора — это слишком много, пора уж и вернуться в Париж, тем более что это будет полезно как для дел Генриха Наваррского, так и для меня. Королева-мать сообщала, что король очень хочет меня видеть и что если у меня нет средств, чтобы совершить это путешествие, то король мне их вышлет. Король написал мне то же самое и, чтобы уговорить меня, прислал ко мне Манике, моего дворецкого. (По правде говоря, за шесть лет, которые я прожила в Гиени, у меня ни разу не возникло желание вернуться в королевский двор.) Он нашел, что я была готова внять этому совету из-за неприятностей, которые доставила мне Фоссез. Королевскому двору уже все было известно. Король и королева-мать написали мне подряд несколько писем и выслали 1500 экю, чтобы из-за отсутствия средств я не задерживалась. Королева-мать пообещала также, что приедет встречать меня в Сентонж и что, если мой муж довезет меня до этого места, она сообщит ему желание короля, Генрих III хотел, чтобы Генрих Наваррский покинул Гиень, вернулся в Париж и жил при [217] дворе на тех же условиях, на каких раньше там жили мой младший брат и он. Маршал де Матиньон, желавший единолично править в Гиени, подталкивал короля к этому решению.

Но ни время, которое я провела в Гиени, ни эти внешние проявления доброжелательности не могли ввести меня в заблуждение относительно того, что можно ожидать от королевского двора, поскольку у меня уже был богатый жизненный опыт. Но я решила извлечь выгоду из этих предложений и вернуться в Париж лишь на несколько месяцев, чтобы уладить там свои и мужа дела. Я полагала также, что это путешествие отвлечет моего мужа от любви к Фоссез, которую я увозила с собой, и что он, не видя ее более, будет ухаживать за другой девушкой, не настроенной враждебно ко мне. Я с большим трудом уговорила мужа позволить мне это путешествие, так как его очень рассердил отъезд Фоссез. Он стал более внимательным ко мне и устраивал пиршества, чтобы мне расхотелось ехать во Францию. Но в своих письмах королю и королеве-матери я уже дала обещание и получила вышеуказанную сумму для своего путешествия. Злая судьба, которая влекла меня в Париж, взяла верх над моим нежеланием ехать туда, которое возникло, когда мой муж стал проявлять ко мне больше дружбы.

Конец мемуаров

Месье де Вилькье тем временем отправился [171] по приказу королевы испросить разрешение короля на отъезд брата. Вначале король согласился. Однако все изменилось, когда он остался с глазу на глаз со своими ближайшими советниками. Все они нашли эту поездку очень подозрительной и нагнали на короля такого страха, что под их влиянием он совершил одну из самых больших глупостей нашего времени: приказал взять в плен моего брата и его главных слуг. Если большой неосторожностью было обсуждение вопроса о плене, то еще неблагоразумнее стало осуществление этого пленения. Король, надев свое ночное платье, пошел к королеве-матери, такой взволнованный, словно по тревоге ему сообщили, что враг стоит у ворот. Он сказал ей: «Мадам, о чем вы думали, когда попросили у меня разрешение отпустить брата? Разве вы не понимаете, какой опасности подвергаете мое государство? Без всякого сомнения, под видом охоты он что-то замыслил. Я иду арестовать его и всех его людей и прикажу осмотреть его сундуки: уверен, что мы найдем там что-нибудь важное». Поскольку с королем был месье де Лосе, гвардейский капитан, и несколько шотландских стрелков, королева-мать, испугавшись, как бы в этой спешке жизнь брата не оказалась в опасности, попросила у короля разрешение пойти с ним. Спешно натянув на себя платье, так как готовилась ко сну и была раздета, она пошла за королем в комнату брата. Король стал стучать и кричать, что это он и чтобы ему [172] открыли. Брат вскочил с постели и, зная, что он ничего такого не сделал, чего бы мог опасаться, приказал своему слуге Канже открыть дверь. Король в ярости ворвался и начал распекать брата, что тот никак не может успокоиться и прекратить замышлять заговоры против государства и что он ему покажет, как противиться королю. И тут он приказал своим стрелкам вынести сундуки из комнаты брата и удалить его слуг. Сам же стал перетряхивать постель брата, пытаясь найти какие-нибудь документы. Мой брат, который в тот вечер получил письмо от мадам де Сов, старался скрыть его от глаз вошедших. Однако король, заметив в руках брата письмо, попытался вырвать его. Брат сопротивлялся, а потом, сложив руки, умолял короля не настаивать. Это еще больше подзадорило короля, задумавшего с помощью этого документа возбудить судебный процесс против брата. Наконец, когда письмо удалось отнять в присутствии королевы-матери, все были так же смущены, как Катон, вынудивший Цезаря в Сенате показать письмо, которое ему принесли, говоря, что от этого зависит благо республики, а оно оказалось всего лишь любовным посланием сестры Катона к Цезарю.

Стыд от этого поступка и досада усилили гнев короля. Не желая выслушать брата, который без конца спрашивал, в чем его обвиняют и почему с ним так обращаются, король передал его гвардии месье де Лосса и шотландцам [173] и приказал не позволять брату ни с кем разговаривать. Все это произошло приблизительно в час ночи. Мой брат остался под стражей, больше тревожась за меня, чем за себя, полагая, что со мной обошлись подобным же образом: такое яростное и несправедливое поведение короля не предвещало ничего хорошего. Видя в глазах месье де Лосса слезы и выражение сожаления на его лице, но не смея из-за присутствия стрелков с ним открыто разговаривать, брат только спросил его, что со мной. Месье де Лосе ответил, что меня пока не трогали. На это брат произнес: «Знать, что моя сестра на свободе, — для меня большое облегчение. Я уверен, что она меня так любит, что плен со мной предпочла бы своей свободе и известию о том, что я пленен». Затем он послал месье де Лосса к королеве-матери уговорить ее добиться разрешения короля, чтобы во время его пленения я была бы с ним. Такое согласие было получено.

Эта твердая убежденность в величии и крепости наших дружеских уз налагала на меня особые обязательства, в результате я ставила эту дружбу на первое место (несмотря на то что благодаря моим услугам он приобрел немало новых друзей). Как только на рассвете было получено разрешение, брат попросил месье де Лосса отправить ко мне одного из шотландских стрелков, приставленных к нему, чтобы сообщить мне печальную новость и пригласить меня к нему. Войдя в мою комнату, [174] стрелок увидел, что я еще сплю и ничего не знаю о том, что произошло. Он отодвинул занавес и сказал с акцентом, присущим шотландцам: «Добрый день, мадам, месье ваш брат просит к нему прийти». Я смотрела на этого человека, еще не полностью проснувшись и думала, что вижу его во сне. Но затем я узнала его и спросила, не является ли он шотландским гвардейцем. Он ответил утвердительно. Тогда я удивилась: «Разве кроме вас моему брату некого послать ко мне?» Он сказал, что нет, что всех его людей отослали. Тут он оповестил меня о том, что произошло ночью: мой брат добился разрешения, чтобы во время его пленения я была с ним. Видя, как сильно я опечалена всем случившимся, стрелок подошел ко мне и прошептал: «Не огорчайтесь, мадам, я знаю, как спасти вашего брата, и я это сделаю, не сомневайтесь, но я должен буду уехать с ним». Я заверила его, что он получит от нас вознаграждение, и, быстро одевшись, пошла с ним к брату. Мне предстояло пересечь двор, в котором было много людей, обычно подбегавших, как только я появлялась, чтобы поприветствовать меня и оказать знаки уважения. Но так как уже было понятно, что судьба отвернулась от меня, придворные притворились, что никого не заметили. Войдя в комнату, я увидела брата и отметила про себя, что самообладание не покинуло его и он держится, как обычно, спокойно и с достоинством. Он сказал: «Моя [175] королева, прошу вас, перестаньте плакать. В тех условиях, в которых я оказался, единственное, что меня огорчает, так это ваши переживания. Я не боюсь любых обвинений своих врагов, так как не чувствую за собой никакой вины и мои намерения чисты. Тот, кто хочет поступить со мной несправедливо и жестоко, расправиться со мной, причинит себе вреда больше, чем мне, ибо у меня достаточно мужества, чтобы с презрением отнестись к несправедливой смерти. Поэтому не ее я опасаюсь больше всего, ведь моя жизнь до сегодняшнего дня наполнена такими трудностями и неприятностями и я настолько лишен счастья в ней, что я без сожаления уйду из нее. Единственное, чего я боюсь, так это того, что мои враги заставят меня долго томиться в заключении, так как я не имею возможности доказать мою невиновность, и они знают, что я с презрением отношусь к их тирании. Лишь бы вы не отказали мне в помощи и были рядом».

При этих словах мне показалось, что вся горечь, накопившаяся во мне, вышла наружу. Рыдая, я ответила, что вся моя жизнь и моя судьба связаны с ним и что один только Бог может помешать мне помочь ему, что бы с ним ни случилось. И что если мне не позволят с ним быть, и кто-нибудь придет, чтобы увести меня, я покончу с собой в присутствии этого человека. В таком диалоге мы провели несколько часов, пытаясь вместе понять, что [176] заставило короля предпринять такие жестокие и несправедливые действия, но ничего не смогли придумать. Настал час, когда открыли ворота замка. И тут все увидели человека, неосторожно входившего в ворота, в котором гвардейцы признали слугу Бюсси. Его остановили и спросили, куда он идет. Удивленный, он ответил, что идет к своему господину. Когда этот ответ передали королю, он заподозрил, чтобы Бюсси был в Лувре, куда во второй половине дня, после его возвращения из Сен-Жермена, мой брат велел ему прийти вместе с отрядом, чтобы обсудить с ним все дела относительно армии, готовящейся к походу во Фландрию. Ведь тогда брат был далек от мысли, что он так быстро должен будет покинуть двор, как о том неожиданно было принято решение.

Вечером, после всех этих событий, Ларшан, капитан гвардии, получил приказ короля найти Бюсси и схватить его и Симье. Ларшан (он был близким другом Бюсси, даже называл его своим отцом, а тот его сыном) поднялся в комнату Симье и арестовал его. Затем, нисколько не сомневаясь, что Бюсси спрятался, он слегка осмотрел все вокруг и остался доволен, что не нашел его. Между тем Бюсси, который спрятался в постели, увидя, что все вышли из комнаты, и опасаясь, как бы не поручили найти его кому-нибудь другому, менее надежному, предпочел оказаться в руках гвардейцев Ларшана. Старик имел веселый нрав и слыл большим балагуром, не ведавшим страха [177] ни при каких обстоятельствах. Когда он закрывал дверь, уводя с собой Симье, Бюсси высунул голову из-за портьеры и сказал ему: «Как, отец! Вы хотите уйти без меня? Вы считаете, что я веду себя более достойно, чем этот негодяй Симье?» Ларшан обернулся и сказал: «Ах, сын мой, видит Бог, я бы охотно отдал руку за то, чтобы вы не были здесь». На что Бюсси воскликнул: «Отец мой, это значит, что дела мои идут хорошо», продолжая издеваться над Симье и видя, что тот уже дрожит от страха. Ларшан поместил их обоих — Бюсси и Симье — в одной комнате под присмотром гвардейцев и пошел за месье де Ла Шатром, чтобы отвести задержанных в Бастилию.

А в это время месье де Лоссу, старому добряку, бывшему гувернеру моего мужа, который любил меня как свою дочь, было поручено охранять моего брата. Он понимал, что с герцогом Алансонским поступили несправедливо, и ненавидел советников короля, вершивших его руками недобрые дела. Он очень хотел оказать нам с братом большую услугу и решился спасти герцога. Чтобы сообщить мне о своем намерении, он приказал шотландским стрелкам стоять на наружных ступеньках перед дверью комнаты моего брата, оставив внутри комнаты двух из них, которым полностью доверял. Отойдя со мной в сторону, он прошептал: «Нет ни одного порядочного француза, сердце которого бы не обливалось кровью при виде всего, что происходит. Я [178] думаю, что мне будет поручено охранять вашего брата, где бы его ни держали, заверьте его, что я спасу его ценой своей жизни. Чтобы никто не заподозрил меня в таких намерениях, мы не должны больше разговаривать. Но будьте уверены, я спасу его». Эти слова вселили в меня надежду и принесли небольшое утешение. Собравшись с духом, я сказала брату, что нельзя быть такими болванами и позволять себя арестовывать, не зная, что, собственно, мы сделали. Поскольку король не разрешал королеве-матери подниматься к нам, я попросила месье де Лосса сообщить через кого-нибудь из придворных причину нашего заключения. К нам прислали месье де Комбо, главу совета молодых людей, который с присущей ему серьезностью сообщил, что послан узнать, что нам нужно от короля. Мы ответили, что хотим поговорить с кем-нибудь из придворных, чтобы узнать причину нашего заключения, так как не имеем ни малейшего представления о ней. На нашу просьбу он глубокомысленно изрек, что не следует спрашивать у богов и королей, что движет их поступками, ибо они все делают правильно и по справедливости. Не удовлетворившись таким ответом, мы возразили, заявив, что с нами нельзя поступать, как с любым человеком. Больше мы не смогли из него ничего вытянуть, кроме обещаний сделать для нас все, что будет в его силах. Сознавая свою беспомощность, брат начал хохотать, я же, жестоко страдая и видя, что тот, которого [179] я любила больше, чем себя, находится в опасности, едва удержалась, чтобы не высказать ему все, что думала и чего он заслуживал. Пока посланник докладывал о нас королю, королева-мать пребывала в своей комнате в глубокой печали. Будучи очень осторожной, она, конечно же, предвидела, что этот необдуманный поступок короля, совершенный без всякого основания, мог бы, не будь мой брат добрым по природе, принести много бед ее королевству. Она приказала созвать всех старейших членов совета, месье канцлера, принцев, сеньоров и маршалов Франции. Все они были возмущены негодными советами, которые получал король, и настаивали на том, чтобы королева-мать противостояла всему этому и доказала королю, какую он совершает ошибку. И поскольку уже нельзя повернуть события вспять, то следовало найти для них хотя бы какое-нибудь благопристойное объяснение.

Королева-мать отправилась к королю со всеми этими сеньорами. Все они старались показать Генриху III, к чему могут привести последствия этих событий. Государь согласился с тем, что ему говорили старейшины, и просил королеву-мать уладить всё и сделать так, чтобы брат забыл о несправедливости и простил молодых людей и тем самым способствовал установлению мира между Бюсси и Келюсом. Сразу же после всех этих переговоров стража у дверей покоев брата была снята и королева-мать отправилась к сыну. Она сказала ему, что [180] он должен воздать хвалу Богу за милость, с которой Господь избавил его от большой опасности, ибо были минуты, когда она не знала, чего и ожидать. Брат должен понять, что король - человек настроения, и может разгневаться не только из-за реальных, но и воображаемых причин. Решившись на что-либо, он не прислушивается ни к ее мнению, ни к мнению своих старших придворных, а делает все, что ему приходит в голову. И чтобы не вызывать у него еще большей озлобленности, нужно все уладить в соответствии с его волей. Необходимо пойти к королю и убедить в том, что брат не таит на него зла за то, как с ним поступили, и никогда не будет об этом вспоминать. На это мы с братом ответили ей, что воздадим Богу самую большую хвалу за милость, с которой он отвратил от нас уготованные несправедливости. Мы также многим обязаны королеве-матери. Но вместе с тем я заметила ей, что положение брата не позволяет, чтобы его можно без всякой причины посадить в тюрьму, а затем выпустить оттуда без формального оправдания и удовлетворения. Королева на эти слова ответила: «Что сделано, то сделано. Даже Бог не мог бы помешать этому». Но беспорядку, который возник при аресте брата, будет дано объяснение, брата освободят с почетом и он останется удовлетворен. Однако нужно, чтобы он во всем угождал королю. Он должен разговаривать с ним с таким уважением и с такой готовностью нести свою службу, [181] чтобы король был доволен. Кроме того, король сделает так, чтобы Бюсси и Келюс обо всем договорились, так что не будет причин для их ссор. Ибо было признано, что главной причиной того, что король внял неудачному совету, приведшему к жестоким действиям по отношению к брату, было опасение поединка, разрешение на который старый Бюсси, достойный отец своего достойного сына, попросил у короля. Бюсси разрешил помочь в этом поединке своему сыну, молодому и бравому Бюсси; месье де Келюсу должен был помочь его отец. Теперь же все четверо прекратили спор и придворные успокоились. Мой брат дал обещание королеве-матери, что Бюсси, поняв, что нет никаких оснований для дуэли, чтобы выйти из тюрьмы, сделает все, что она прикажет. Королева-мать вернулась к себе и получила у Генриха III согласие на то, чтобы брата освободили с почетом. Для этой цели король со всеми принцами, сеньорами и несколькими членами совета пришел в комнату матери. Затем послал месье де Вилькье за мной и братом. Проходя через залы и комнаты к Его Величеству, мы увидели много людей, которые смотрели на нас со слезами на глазах и воздавали хвалу Богу за то, что теперь мы вне опасности. В комнате королевы-матери нас ожидал король со своими советчиками. Король обратился к брату, прося его не считать все случившееся странным и не обижаться на него, ибо он действовал, движимый желанием сохранить [182] во что бы то ни стало мир в своем государстве, и брат должен поверить, что у короля не было ни малейшего намерения доставить ему неприятности. На это герцог Алансонский ответил, что верно служил королю и всегда считал правильным все, что нравится Его Величеству, но покорнейше умолял принять во внимание, что преданность и верность, которые он всегда проявлял, служа ему, недостойны подобного обращения. Он обвинял во всем свою несчастную судьбу и заявил, что будет считать себя удовлетворенным, если король признает его невиновность. Король ответил утвердительно, добавив, что у него на этот счет нет никаких сомнений. Он попросил брата ценить его дружбу так же, как и раньше. При этих словах королева-мать подвела их обоих друг к другу и они обнялись.

Король тут же приказал привести Бюсси и отпустить на свободу Симье и месье де Ла Шатра. Бюсси вошел в комнату своей уверенной походкой. Генрих III выразил ему свое желание — договориться с Келюсом и прекратить ссоры. «Поцелуйтесь с ним», — потребовал король. Бюсси воскликнул: «Всего лишь, сир! Если вы того хотите, я готов его поцеловать». Он подскочил к Келюсу и с шутовскими жестами «а ля Панталоне» обнял и поцеловал его. Присутствовавшие, еще не совсем пришедшие в себя от потрясения, вызванного этими событиями, не смогли тем не менее удержаться от смеха.

[183] Наиболее опытные придворные сочли, однако, что лёгкость, с какой брат получил удовлетворение, не соответствовала тяжести ущерба, понесенного им. С этим тотчас же согласились все. Король и королева-мать попросили, чтобы я проследила за тем, чтобы брат никогда не вспоминал, что с ним произошло, иначе он не сможет должным образом повиноваться королю и испытывать к нему почтение. Я ответила, что мой брат, очень осторожный человек и относится с такой преданностью к своей службе, что нет никакой нужды ни мне, ни кому-либо другому просить его об этом. Но тем не менее советы, которые будут исходить от меня, всегда будут сообразовываться с волей короля и долгом брата по отношению к государю.

Поскольку было уже три часа дня и никто еще не обедал, королева-мать выразила желание, чтобы мы пообедали все вместе. Она приказала брату и мне переодеться, так как наша одежда после всего случившегося никак не подходила к королевской трапезе и балу. Мы повиновались. Поменять одежду было нетрудно, гораздо сложнее было придать соответствующее выражение лицу, которое, как известно, всегда является отражением души. Гнев, досада и презрение, которые мы испытывали после окончания всей этой трагикомедии, отчетливо читались на наших лицах. А закончилось представление следующим образом. Рыцарь де Сер, которого королева-мать отправила [184] к брату спать в его комнате и с которым она любила иногда поболтать, поскольку он свободно держался и с налетом цинизма охотно сообщал ей обо всем, оказался рядом с ней. Королева-мать спросила его: «Ну, месье де Сер, что вы скажете обо всем этом?» «Этого слишком мало, чтобы было достаточно, и слишком много, чтобы радоваться», — ответил тот. И, обернувшись ко мне, тихонько добавил, так чтобы она не услышала: «Я не думаю, что сегодня мы видим последний акт этой пьесы. Я был бы очень удивлен, если бы наш герой (он имел в виду моего брата) остановился на этом».

Так прошел этот день. Свершенное зло было смягчено лишь снаружи, но не изнутри. Молодые люди, под полным влиянием которых находился король, судили о характере моего брата по себе и по своей незрелости они не могли понять, что значит для человека такого высокого рождения, каким был брат, чувство долга и любви к родине. Они стали убеждать короля, что брат никогда не забудет оскорбления, которое он испытал, и что он обязательно станет мстить. Король сразу же поддался этому второму наущению и приказал капитану гвардии тщательно охранять комнату брата, чтобы тот не смог выйти и чтобы каждый вечер из Лувра удаляли всех слуг и друзей брата, оставляя лишь тех, кто, по обыкновению, спал в его комнате или в гардеробной. Брат, видя, что с ним обращаются [185] подобным образом и что он полностью зависит от королевских фаворитов, которые без всякого уважения и здравомыслия волей короля делают с ним все, что им вздумается, и опасаясь, как бы не случилось худшего (слишком уж были живы воспоминания о том, что ему устроили, не имея на то никаких причин, и о тех трех днях, наполненных страхом перед назревающей опасностью), решил бежать в свои владения и больше не возвращаться в Париж. Там он хотел ускорить решение своих дел, чтобы отправиться во Фландрию. Он сообщил мне о своем намерении. Понимая, что речь идет только о его безопасности, что не может навредить ни королю, ни государству, я одобрила его план. Мы начали обдумывать, как это сделать. Предвидя невозможность выйти через ворота Лувра, ибо они охранялись так тщательно, что всем проходившим внимательно смотрели в лицо, мы решили, что нет другого способа, как вылезти через окно моей комнаты, которое выходило на ров и было на третьем этаже. Для этой цели брат просил меня раздобыть толстую и прочную веревку нужной длины. Я сразу же занялась этим. Верному мне слуге я велела вынести из моей комнаты футляр с лютней, которая была неисправна и которую якобы надо было починить. Через несколько часов слуга вернулся с этим же футляром, положив в него необходимой длины веревку.

Настало время ужина. Был пост, поэтому [186] король не ужинал, а королева-мать села за стол в своей очень маленькой зале. Я была с ней. Мой брат, хоть он и был очень осторожным и сдержанным в своем поведении, подстегиваемый воспоминаниями о полученном им оскорблении, мыслями об угрожавшей ему опасности и нетерпением как можно скорее покинуть Лувр, вошел в залу в ту минуту, когда я встала из-за стола, и шепнул мне на ухо, чтобы я поторопилась и побыстрее пришла в его комнату, где он будет меня ждать. Но опасный и хитрый нормандец месье де Матиньон (который тогда еще не был маршалом), не любивший моего брата, был предупрежден кем-то, кто, очевидно, не умел держать язык за зубами, или же сам заподозрил что-то, видя, как брат шептался со мной. Он сообщил королеве-матери, когда она входила в свою комнату, что, без всякого сомнения, герцог Алансонский хочет уехать, что уже завтра его не будет в Лувре и что она должна принять меры (все это мне удалось услышать, так как я стояла рядом и внимательно ко всему прислушивалась и приглядывалась как человек, который вот-вот должен обрести свободу, трепещет от страха и надежды). Услышав это, королева-мать очень разволновалась. А у меня сразу же возникли опасения, как бы наши планы не были раскрыты. Когда мы с матерью вошли в ее кабинет, она, отведя меня в сторону, прошептала: «Слышали, что сказал мне Матиньон?» «Ничего не слышала, — ответила я, — но [187] заметила, что он говорил вам что-то такое, что вас взволновало». «Да, и даже очень, — согласилась она, — ведь вы знаете моё обещание королю, что ваш брат никуда не уедет, и вот Матиньон мне только что сообщил, что завтра герцога здесь не будет». Находясь между двух огней и не зная, что делать — то ли принести в жертву свою верность брату и подвергнуть его жизнь опасности, то ли пойти против правды и поклясться, что все не так (чего я ни за что на свете не сделала бы),— я испытывала такое затруднение, что если бы Бог не помог мне, то сам мой вид, без всяких слов, выдал бы то, что мы хотели скрыть. Но так как Бог помогает человеку в его хороших намерениях, то и на этот раз его доброта была направлена во спасение брата. Я приняла такое выражение лица и сказала такие слова, что королева-мать узнала только то, что я хотела, чтобы она узнала. В результате я не смутила ни свою душу, ни свою совесть никакой ложной клятвой. Я ответила ей, разве она не знает, как месье де Матиньон ненавидит брата и этот злобный человек болезненно реагирует на то, что мы — брат и я — находимся в добром согласии и что, если случится так, что мой брат уедет, я буду отвечать за это своей жизнью. И добавила, что твердо убеждена в том, что он сообщил бы мне о своем намерении, если бы таковое имел, так как никогда от меня ничего не скрывал, и что если бы это случилось, я бы отдала ему свою [188] жизнь. Все это я говорила, будучи уверенной в том, что как только брат спасется, со мной ничего плохого не произойдет. В крайнем случае, если бы наш план все-таки сорвался, я предпочла бы поставить на карту свою жизнь, чем оскорбить свою душу ложной клятвой и подвергнуть опасности жизнь брата. Королева-мать, не очень-то вникая в смысл моих слов, предупредила: «Хорошенько подумайте над тем, что вы говорите: если это случится, то ваша жизнь будет под залогом». «Да, именно это я хотела сказать», — ответила я, улыбаясь про себя, и пожелала ей доброй ночи. Затем пошла в свою комнату, разделась и легла в постель. Когда я осталась только с горничной, пришел брат вместе с Симье и своим лакеем Канже. Я быстро поднялась с постели, оделась, и мы начали привязывать веревку к оконной решетке. Помогали нам три мои фрейлины, которые спали в моей комнате, и слуга, который принес веревку- Убедившись, что внизу во рву никого нет, первым спустили брата. Он смеялся и шутил, ничего не боясь, несмотря на большую высоту. Затем спустили Симье, который был бледен и так дрожал, что едва мог держаться за веревку и наконец лакея брата Канже. Благодаря Богу брат незамеченным выбрался из Лувра и отправился в монастырь Святой Женевьевы. Там его поджидал Бюсси, который с согласия аббата проделал в монастырской стене отверстие. Герцог Алансонский вылез через эту дыру, нашел за [189] стеной готовых лошадей и без каких-либо препятствий отправился в Анже.

Когда мы спускали Канже, из глубины рва поднялся человек и побежал по направлению к зданию, находящемуся рядом с залой для игры в мяч. Оттуда дорога вела прямо к караульному помещению. Я же во время этой операции, не беспокоясь за себя и думая лишь о безопасности брата, была в полуобморочном состоянии от страха, что кто-нибудь по распоряжению месье де Матиньона спрятался там, чтобы следить за нами. Решив, что брата схватили, я почувствовала такое отчаяние, которое можно представить, лишь пережив подобное.

Между тем мои фрейлины, более чем заботившиеся о моей и своей безопасности, бросили веревку в камин, чтобы ее не нашли, если все же, к нашему несчастью, человек, который прятался во рве, следил за нами. Веревка была очень длинной, и в камине разгорелся такой сильный огонь, что дым из трубы привлек внимание стрелков, которые несли караул. Они прибежали и начали стучать в мою дверь, настаивая на том, чтобы ее быстро открыли. Думая о своем бедном брате и даже считая, что он попал в плен и мы оба обречены, я не теряла веру в помощь Бога и сохраняла трезвую голову (Божьей милостью я была наделена этой способностью, выручавшей меня во время всех опасных ситуаций, в которые я попадала). Видя, что веревка сгорела только наполовину, я сказала фрейлинам, чтобы они, подойдя [190] к двери, спокойно спросили в чем дело и чтобы говорили совсем тихо, как если бы я спала. Они так и поступили. Стрелки ответили, что в моей комнате разгорелся слишком большой огонь, и они пришли, чтобы потушить его. Мои фрейлины заверили их, что ничего страшного нет, что они сами потушат огонь, а то стрелки могут разбудить госпожу. Стрелки ушли. Через два часа после этой тревоги пришел за мной месье де Лосе, с которым я должна была пойти и объяснить королю и королеве-матери, почему мой брат сбежал, о чем им сообщил аббат монастыря Святой Женевьевы. Не желая быть впутанным в эту историю, он с согласия моего брата, убедившись, что тот уже далеко от дворца, пришел к королю. Аббат рассказал, что застал герцога Алансонского у себя в монастыре и продержал его взаперти до тех пор, пока тот со своими друзьями не проделал в монастырской стене дыру для побега. Поэтому он не мог предупредить короля раньше.

Была глубокая ночь, когда пришел месье де Лосе. При его появлении я сразу встала с постели и накинула платье. При этом одна из фрейлин, напуганная и несдержанная, вцепилась в меня и стала рыдать и причитать, говоря что я больше не вернусь. Месье де Лосе оттолкнул ее и сказал мне тихо: «Если бы эта женщина вела себя так в присутствии кого-нибудь другого, а не меня, вашего друга и верного слуги, то нам бы не поздоровилось, но [191] ничего не бойтесь и молитесь: месье, ваш брат, спасен». Эти слова были так необходимы, чтобы укрепить мой дух в ожидании угроз и запугиваний, которые мне предстояло услышать от короля.

Я нашла Генриха III в комнате королевы-матери. Он сидел в изголовье ее кровати и был в таком гневе, что, я полагаю, обрушил бы его на меня со всем неистовством, на какое только был способен, если бы не страх в связи с исчезновением брата и не присутствие королевы-матери. Они оба напомнили мне мое обещание, что брат никогда не уедет. Я подтвердила это, но сказала, что я обманута так же, как и они, но в любом случае я могла поклясться, что этот побег не внесет никаких изменений в обязанности брата по отношению к королю и что он просто отбыл в свои владения, чтобы сделать необходимые распоряжения, касающиеся похода во Фландрию. Это немного успокоило короля, и мне было позволено вернуться в свою комнату.

Вскоре король получил от брата известие. Он заверял короля в своих благих намерениях, о которых я и говорила. Это немного смягчило обстановку, но не развеяло опасений. Внешне король вроде бы старался помочь брату, но в действительности всячески затягивал подготовку снаряжения его армии.

Так проходило время, я не упускала случая уговорить короля и получить у него согласие на мой отъезд к мужу. Видя, что он уже не [192] может мне отказывать, и не желая, чтобы я уехала недовольная, одновременно страстно мечтая порвать мою дружбу с братом, он осыпал меня всяческими благодеяниями в соответствии с обещаниями, которые мне дала королева-мать при заключении мира в Сансе, и предоставил мне в удел земли, а также право назначения на должности и бенефиции ⁶⁸. Помимо пенсии, которую обычно получали принцессы крови, он наделил меня наличными деньгами, собственноручно достав их из своих сундуков. Взяв на себя труд видеться со мной каждое утро, он всякий раз объяснял мне, что есть тысяча причин, по которым дружба с ним сделает меня счастливой, тогда как дружба с младшим братом приведет к краху. Но что бы он ни говорил, он не мог поколебать моей верности герцогу Алансонскому. Ему удалось вытянуть из меня только слова, выражавшие пожелание, чтобы брат пользовался королевской милостью, так как мне казалось, что он не заслуживает того, чтобы ее его лишали. Я выразила уверенность, что он приложит все усилия, чтобы быть достойным королевской милости, проявляя во всем повиновение и исправно неся службу. А что касается меня, то я чувствовала себя очень обязанной ему за те блага, которые он, король, мне предоставил. Он может быть уверен, что, находясь рядом с мужем, я всегда буду повиноваться тем приказам, которые он соблаговолит мне посылать, и что моей [193] первейшей обязанностью будет держать моего мужа в повиновении королю.

Мой брат уже должен был отправиться во Фландрию, и королева-мать захотела поехать в Алансон, чтобы повидаться с ним перед отъездом. Я упросила короля позволить мне сопровождать ее, чтобы попрощаться с братом. Король очень неохотно согласился. После возвращения из Алансона, поскольку у меня все было готово для отъезда из Парижа, я опять стала просить короля отпустить меня к мужу. А так как королеве-матери предстояло по делам короля совершить путешествие в Гиень (где необходимо было присутствие короля или ее), то она приняла решение не отпускать меня одну. Король проводил нас до своего д'Оленвиля, где, пробыв несколько дней вместе, мы распрощались с ним и через некоторое время уже были в Гиени. Когда мы оказались во владениях мужа, меня стали сопровождать его приближенные. Сам Генрих Наваррский выехал навстречу королеве-матери к городу Ла Реолю, находившемуся в руках протестантов (гугенотов). Поскольку мир еще не был окончательно установлен, что питало некоторое недоверие протестантов, мой муж не смог поехать дальше. Его свита состояла из сеньоров и дворян, среди которых были и протестанты, и католики. Королева-мать хотела пробыть в Гиени недолго. Однако произошел ряд инцидентов как со стороны гугенотов, так и со стороны католиков, в результате чего она [194] вынуждена была задержаться в Гиени на полтора года. Она была этим недовольна и считала, что все делалось специально, чтобы мой муж мог подольше видеться с девушками ее окружения — мадмуазель Дейель, де Тюрен и Ла Вернь, в которых он влюбился. Однако, несмотря на это, мне было оказано столько почестей и проявлено столько знаков дружбы со стороны мужа, на которые я даже не могла надеяться. В первый же день он рассказал мне обо всех уловках, которые предпринимались в королевском дворе, чтобы нас поссорить. Все это делалось, как он считал, с единственной целью — разрушить дружбу, которая связывала его с моим братом, и погубить всех нас троих. Он выразил большую радость по поводу того, что теперь мы вместе.

Так мы жили счастливо, пока королева-мать была в Гиени. После установления мира она по просьбе моего мужа заменила наместника короля, представлявшего французскую корону в этой провинции: освободила от этой должности маркиза де Виллара и назначила маршала де Бирона. Затем она отправилась в Лангедок. Мы проводили ее до Кастельнодара и, попрощавшись, вернулись в город По, в Беарне. Здесь совершенно не велось католических служб и мне позволили прослушать мессу в крохотной часовне, в которой можно было сделать всего три шага и которая вмещала семь или восемь человек.

Когда на Троицу должна была состояться [195] месса, перед соседним с часовней замком подняли мост, опасаясь, как бы местные католики, которые уже несколько лет были лишены возможности отправлять свой культ, не услышали службу и не пришли. Но несколько жителей города По все-таки нашли способ попасть в замок и проникли в часовню, где их не обнаружили до самого конца мессы. И лишь когда приоткрыли дверь, чтобы впустить одного из моих сопровождающих, гугенот, карауливший у двери, заметил их и сообщил Ле Пену, секретарю мужа. Генрих Наваррский находился под большим влиянием этого человека, пользовавшегося авторитетом при дворе и управлявшего всеми делами, имевшими отношение к религии. Ле Пен направил к часовне гвардейцев, которые вытащили оттуда католиков, побили их в моем присутствии и отвели в тюрьму, где те довольно долго пробыли, да еще и заплатили огромный штраф.

Узнав все эти новости, я призадумалась. Ведь возвращаясь, я должна была на своем пути встречаться и с теми, и с другими. Кроме того, среди сопровождавших меня лиц были приверженцы как испанцев, так и гугенотов. Кардинал де Ленонкур, которого раньше подозревали в симпатиях к партии гугенотов, и месье д'Эскар, братом которого был епископ [152] де Лизье, иногда проявляли благосклонность к испанцам. Охваченная этими противоречивыми сомнениями, я, однако же, ни с кем не могла посоветоваться, кроме принцессы де Ла Рош-сюр-Йон и мадам де Турнон, которые прекрасно понимали, какой опасности мы подвергаемся, так как, чтобы добраться до Ла Фера, нам потребуется пять или шесть дней, и при этом мы все время будем зависеть от милости то одной, то другой партии. Они ответили мне со слезами на глазах, что только Бог может спасти нас от этой опасности, и посоветовали положиться на него и делать то, что он внушит. Что же касается их обеих, одна из которых была убита горем, а другая уже не молода, то они перенесут все, лишь бы я выпуталась из этой рискованной ситуации, поэтому я не должна бояться делать из-за них долгие концы. Я имела беседу с епископом Льежским, он был добр ко мне, как родной отец, отпустил со мной своего магистра и дал лошадей, чтобы я смогла доехать, куда мне понадобится. И поскольку нам необходимо было получить пропуск у принца Оранского, я послала к нему Мондусе, который был его доверенным лицом и не чуждался его религии. Я ждала дня три, но Мондусе не вернулся, и поняла, что, если буду ждать еще, дела не сдвинутся с места. Прислушиваясь к советам кардинала де Ленонкура и рыцаря Сальвиати, моего первого оруженосца, которые считали, что я не должна ехать без пропуска, я стала подозревать, [153] что вместо него мне могут устроить что-нибудь прямо противоположное. Тогда я решила отправиться в путь на следующее же утро. Видя, что они больше не могут меня удержать, рыцарь Сальвиати, будучи в сговоре с моим казначеем, который в душе тоже был гугенотом, велел ему сказать мне, что у него нет денег, чтобы уплатить хозяевам за постой (что было совершенной ложью, так как, прибыв в Ла Фер, я проверила наличность и нашла деньги, которые были взяты специально для путешествия и которых оставалось достаточно, чтобы вести хозяйство в моем доме в течение шести недель). Он добился того, что моих лошадей остановили, не только подвергая опасности мою жизнь, но и нанося мне публичное оскорбление. Принцесса де Ла Рош-сюр-Йон, которая не могла вынести подобного недостойного со мной обращения и понимала, как я рискую, заняла необходимые деньги, приведя тем самым в смущение заговорщиков. Подарив кардиналу Льежскому бриллиант стоимостью в три тысячи экю, а всем его служителям по золотой цепи и кольцу, я выехала из Льежа и отправилась к городу Юи, чтобы там переночевать, имея лишь веру в Бога в качестве пропуска.

Как я уже говорила, Юи находился на земле, принадлежащей епископу Льежскому. Б городе было неспокойно — весь народ Нидерландов был охвачен мятежом. Город больше не признавал своего епископа, так как тот занимал [154] нейтральную позицию, а население придерживалось партии Штатов. Не признавая великого магистра епископа Льежского, который сопровождал меня, и получив сигнал, что дон Хуан захватил крепость в Намюре, находившемся на моем пути, как только мы разместились на ночлег, народ начал звонить в колокола, а к моему дому прикатили пушку и направили ее на мои окна. Были натянуты цепи, чтобы моя свита не могла приблизиться к моему дому. В таком тревожном состоянии мы провели ночь, никто не смог переговорить с этими грубыми и неразумными людьми. Утром нас выпустили и мы проехали по улице, вдоль которой с обеих сторон стояли вооруженные люди. Оттуда мы направились к Динану, где собрались переночевать. К несчастью, в тот день там праздновали назначение бургомистра (наподобие консула в Гаскони и эшевенов во Франции) и весь город предавался оргиям, все были пьяны, и мы не встретили ни одного знакомого судьи. Короче, царил хаос и полный беспорядок. Наше положение усугублялось тем, что великий магистр епископа Льежского раньше воевал с Динаном и теперь на него смотрели как на смертельного врага.

Жители этого города в своем нормальном состоянии поддерживали партию Штатов, но когда здесь царил Бахус ⁶⁴, были заняты только собой и никем более не интересовались. [155]

Однако увидев, что к городу приближается мой достаточно большой отряд, они протрезвели и сразу же вооружились. И вместо того чтобы открыть заставу, они закрыли ее При нашем приближении к городу я послала вперед одного дворянина с фуражиром ⁶⁵ и сержантом, которые должны были попросить разрешения проехать через этот город. Однако все трое были арестованы, и, хотя они кричали, никто не обращал на них внимания Наконец я приняла решение. Я встала на своем паланкине, сняла защитную маску и сделала знак наиболее приятному жителю приблизиться. Когда он подошел ко мне, я сказала, что хочу поговорить с присутствующими, и попросила его утихомирить всех, чтобы меня услышали. Тишина была установлена с большим трудом. И тогда я объяснила, кто я и с какой целью я путешествую, добавив, что не собираюсь причинить им какого-либо зла, приехав сюда, что совсем не хочу вызвать у них подозрения и только прошу их разрешить въехать в город мне, моим женщинам и некоторым из сопровождающих, меня лиц и остановиться на эту ночь, остальные же останутся в пригороде. Довольные моим объяснением, жители города согласились удовлетворить мою просьбу. Так я вступила в этот город с несколькими представителями своего окружения, среди [156] которых был великий магистр епископа Льежского. К несчастью, он был узнан толпой в тот момент, когда я входила в свою резиденцию, сопровождаемая всем этим пьяным и вооруженным людом. Они начали выкрикивать в его адрес ругательства и решили его расстрелять. Великий магистр был почтенный старик восьмидесяти лет, его седая борода спускалась до самого пояса. Я велела ему войти в мой дом, по глиняным стенам которого эти пьянчуги уже стреляли из своих аркебузов. Видя все это волнение, я спросила, дома ли хозяин. К счастью, он оказался на месте. Я попросила его встать у окна и с большим трудом уговорила помочь мне завладеть вниманием этой толпы. Наконец, после продолжительных переругиваний через окна, ко мне для переговоров пришли бургомистры, но такие пьяные, что сами не понимали того, что говорили. С большим трудом убедив их, что я не знала, что этот великий магистр их враг, а также доказала, какие последствия могло иметь их непочтительное отношение к персоне такого ранга, как я, к тому же находящаяся в дружеских отношениях со всеми сеньорами Штатов. Я была убеждена, что месье граф де Лален и другие высокопоставленные лица найдут недостойным тот прием, который оказал мне этот город. Услышав имя месье де Лалена, они сразу же изменились и стали высказывать по отношению к нему гораздо больше уважения, чем к французским королям. Самый старый человек из толпы, [157] улыбаясь и заикаясь, спросил меня, была ли я связана узами дружбы с месье де Ладеном. Я же, понимая, что родство с ним в данную минуту мне дороже, чем родство со всеми высшими представителями христианского мира, ответила: «Да, я его друг, а также родственница». Тогда они стали мне кланяться и целовать руку, с такой же готовностью демонстрируя свою любезность, с какой только что проявляли дерзость. Они стали умолять меня извинить их и обещали, что ничего не потребуют от этого доброго человека великого магистра и дадут ему возможность выйти вместе со мной. Когда наступило утро и я решила отправиться на мессу, прибыл месье Дюбуа, агент короля при доне Хуане, человек происпанских настроений. Он привез мне письмо от короля, в котором тот настаивал на моем немедленном возвращении. При этом король просил дона Хуана отправить со мной Барлемона с отрядом кавалерии в качестве эскорта, дабы побыстрее доставить меня в Намюр. Я же должна уговорить жителей Намюра позволить месье де Барлемону, сеньору этой местности, войти вместе с отрядом в город в качестве моих сопровождающих. Все это преследовало двойную цель. Во-первых, завладеть городом для дона Хуана и, во-вторых, отдать меня в руки испанцев. Я понимала, что оказалась в чрезвычайно трудной ситуации. Сообщив обо всем этом месье кардиналу де Ленонкуру, который, как и я, не имел ни малейшего желания попасть в [158] руки испанцев, я решила разузнать у жителей города, нет ли какой-нибудь дороги, следуя по которой я могла бы избежать встречи с месье де Барлемоном и его отрядом. Отправив агента Дюбуа поболтать с месье де Ленонкуром, я вошла в другую комнату, куда пригласила и некоторых горожан и сказала им, что, если они впустят б город месье де Барлемона с отрядом, то все погибнут, так как он захватит город, выполняя поручение дона Хуана. Я посоветовала им вооружиться и держаться наготове при въезде в город, чтобы не оказаться застигнутыми врасплох. Я посоветовала им также впустить в город только месье де Барлемона. Весь хмель предыдущего дня у горожан моментально улетучился. Они вняли моим доводам и заявили, что готовы отдать свои жизни, служа мне. Ко мне был направлен проводник, который брался провести по дороге, идущей вдоль реки так, чтобы река отделила меня от отрядов дона Хуана, и догнать меня испанцам было бы невозможно, тем более что дорога, по которой мне предстояло ехать, шла вдоль домов и поселений, поддерживавших партию Штатов.

А тем временем месье де Барлемон вошел в город и начал убеждать горожан, чтобы они впустили его отряд. Но жители подняли мятеж, так что месье де Барлемон чуть не поплатился своей жизнью. Жители заявили, что если он не отведет свой отряд от города, то они пустят в ход артиллерию. Все это они предпринимают, [159] чтобы дать мне выиграть время и пересечь реку до того, как отряд дона Хуана увидит меня и постарается догнать. Месье де Барлемон и агент Дюбуа прилагают большие усилия, чтобы уговорить меня поехать в Намюр, где меня ожидал дон Хуан. Я делаю вид, что соглашаюсь. Прослушав мессу и быстро пообедав, я выхожу из своего дома в сопровождении приблизительно трехсот вооруженных жителей города, а также месье де Барлемона и агента Дюбуа. Продолжая с ними разговаривать, подхожу к дороге, ведущей к реке, что было, однако, направлением, прямо противоположным тому, которое вело к Намюру где находился отряд месье де Барлемона. Они оба поняли это и заметили мне, что я изменила путь. Я же, разговаривая с ними, вышла из города и, ускорив шаг, поднялась на судно. Затем приказала всем сопровождавшим меня сеньорам и дамам поскорее сделать то же самое. Месье де Барлемон и агент Дюбуа, стоя на берегу, кричали, что я плохо поступаю, что я не выполняю приказания короля, который желал, чтобы я ехала через Намюр. Не обращая никакого внимания на их крики, мы быстро пересекли реку, а жители города в несколько приемов перевезли наши носилки и лошадей. Чтобы выиграть время, они занимали месье Барлемона и агента Дюбуа тем, что кричали на местном наречии, жаловались и доказывали, что дон Хуан совершил большую ошибку, не сдержав обещания, [160] данного Штатам, и нарушил мир. При этом они вспоминали старые ссоры и смерть графа д'Эгмона и продолжали угрожать, говоря, что, если его отряд появится возле их города, они пустят в ход артиллерию. Так они дали нам возможность отъехать. В результате с их и с Божьей помощью я уже была так далеко, что не боялась ни Барлемона, ни его отряда.

Я должна была расположиться на ночлег в укрепленном замке. Его хозяином был дворянин по фамилии Флерин. Я видела его в окружении графа де Лалена. Он принадлежал к партии Штатов. К несчастью, дворянина в замке не было, там оставалась лишь его жена. Поскольку задний двор был открыт, мы вошли через него. Дама же испугалась, спряталась в донжоне ⁶⁶ и решила ни за что не впускать нас, не слушая никаких объяснений. А в это время на пригорке, на расстоянии тысячи шагов от замка появился пеший отряд в триста человек, который направил дон Хуан, чтобы перерезать нам дорогу и завладеть замком месье де Флерина, так как дону Хуану стало известно, что я должна была там заночевать. Решив сначала, что мы проникли в донжон, а затем поняв, что мы вошли в задний двор, отряд расположился в соседней деревне на привал, надеясь догнать нас на следующее утро.

Итак, мы попали в затруднительное [161] положение: стена, ограждавшая двор, была весьма ненадежной, а дверь тонкой — ее легко можно было выбить. Мы продолжали вести переговоры с женой хозяина, но она оставалась неумолимой. И все же Бог смилостивился над нами: на исходе ночи прибыл месье де Флерин, он сразу впустил нас в замок и очень рассердился на свою жену за неучтивость, которую она проявила. Этого месье де Флерина послал граф де Лален, чтобы он в сопровождении армии Штатов, которой командовал, провел меня через нидерландские города. Я очень обрадовалась згой встрече. Хозяин замка предложил мне свои услуги в качестве сопровождающего вплоть до самой Франции. Не было ни одного города на моем пути, где бы меня не встретили радушно и с почестями, потому что это была страна Штатов. Одно лишь обстоятельство омрачало мою радость, а именно то, что я не могла проехать через Мопс, как обещала графине де Лален, поскольку мы подъехали только к Нивелю, который находится в семи лье от Монса. Война была в самом разгаре, поэтому я не смогла увидеться ни с ней, ни с графом де Лаленом, который, как я сказала, был в армии Штатов, направлявшейся к Антверпену. Я только написала письмо ей и передала его с одним из людей месье де Флерина. Узнав, что я нахожусь недалеко, она сразу же отправила ко мне двух самых приятных из своих приближенных дворян, которым было приказано проводить меня до [162] границы с Францией (так как мне предстояло проехать всю Камбрези, половина населения которой была на стороне испанцев, а половина — на стороне Штатов). Они оставались со мной и в замке Като-Камбрези, откуда вернулись назад. На память о себе я послала с ними для графини одно из моих платьев, которое ей очень понравилось, когда я была в нем в Монсе. Оно было из черного сатина с рюшами и стоило тысячу двести экю. Прибыв в Като-Камбрези, я узнала, что несколько вооруженных отрядов гугенотов вознамерились напасть на меня на границе между Фландрией и Францией. Сказав об этом лишь нескольким приближенным, я была готова к отъезду за час до рассвета. Шевалье Саль-виати послал за нашими паланкинами и лошадьми, но он спешил с подготовкой моего отъезда, как это было в Льеже. Зная, что он делает это с умыслом, я, оставив свой паланкин, села на лошадь. Те из моих спутников, кто был готов, последовали за мной. В результате уже в десять часов утра я была в Катле, избежав благодаря Божьей милости всех ловушек моих врагов. Оттуда я отправилась в свои владения Ла Фер, намереваясь остаться там, пока не будет заключен мир. Меня здесь уже ждал курьер с письмом от моего брата герцога Алансонского. Курьеру было приказано привезти от меня ответ. Брат писал, что мир заключен и что король возвращается в Париж, что его положение при дворе с каждым днем [163] ухудшается, ему и его близким наносят всякие оскорбления и причиняют неприятности, а с Бюсси постоянно ссорятся. Он подчеркивал, что с нетерпением ждет моего возвращения из Фландрии и намеревается приехать за мной в Ла Фер. Я сразу же направила к нему его человека с извещением о моем возвращении. И герцог Алансонский немедленно отослал Бюсси в Анже. Сам же, взяв лишь человек двадцать из своего окружения, поехал в Ла Фер на почтовых. Его приезд доставил мне самое большое удовольствие, так как я очень любила и почитала своего брата. Чтобы сделать для него пребывание в моих владениях приятным, я приложила немало усилий. Он так высоко оценил это, что мог бы сказать, как святой Петр: «Устроим здесь праздник кущей», если бы его королевское мужество и великодушие не призвали бы его к более важным делам. Спокойствие нашего дома в противовес волнениям, царившим в другом, откуда мой брат уехал, настолько было приятным для него, что он не мог удержаться и повторял каждую минуту: «О моя королева! Как хорошо с вами! Бог мой, эта компания — настоящий рай, полный наслаждений, а та, откуда я уехал, — ад».

В этом счастливом состоянии мы провели около двух месяцев, которые показались нам двумя короткими днями. Я рассказала брату о том, что мне удалось предпринять для него во время моего путешествия по Фландрии. Он одобрительно отнесся к приезду месье [164] графа де Монтиньи, брата графа де Лалена, так как вместе они должны были думать, как осуществить свои планы.

Граф де Монтиньи приехал к нам в сопровождении нескольких главных представителей провинции Эно. Один из них привез письмо и поручение от месье д'Энши, который желал поступить на службу к моему брату и заверял герцога Алансонского, что крепость Камбре будет его. Месье де Монтиньи передал моему брату обещание графа де Лалена отдать в его владение всю провинцию Эно, а также Артуа, где было немало хороших городов. Выслушав все эти предложения, мой брат отправил посланцев назад, вручив каждому подарки и золотые медали, на которых были изображены мы с ним. При этом он заверил их, что в будущем они получат от него всякого рода благодарения. Вернувшись, они начали готовиться к приезду моего брата. Он же в свою очередь стал обдумывать, как побыстрее уладить все дела и отправиться во Фландрию. Возвратясь в Париж, брат попытался получить у короля все необходимое для фландрской операции. Я тоже вернулась в Париж и, желая совершить путешествие в Гасконь, стала готовиться к поездке. Мой брат встретил меня на расстоянии одного дня пути от Парижа. Король, королева-мать, королева Луиза и весь двор оказали мне высокую честь, выехав в Сен-Дени, где устроили торжественную встречу. Был дан обед, на котором все с удовольствием [165] выслушали мой рассказ о пышных церемониях в мою честь в разных городах, о пребывании в Льеже и о приключениях, случившихся со мной на обратном пути. Эти приятные разговоры продолжались и по пути в Париж в присутствии королевы-матери. Прибыв в Париж, мы поужинали. Потом был дан бал, а после бала, когда король и королева-мать сидели рядом, я обратилась к ним, умоляя не отказывать в моей просьбе и отпустить меня к мужу. Заключение мира убеждало меня, что моя просьба не вызовет у них никаких подозрении. В то же время дальнейшее промедление с этой поездкой было бы крайне нежелательным и даже неприличным для меня. Оба они благосклонно отнеслись к этой просьбе и согласились с моими доводами. Королева-мать даже выразила желание поехать со мной, расценив, что путешествие в Гасконь будет способствовать интересам короны. Королю же она посоветовала предоставить мне все средства, необходимые для этого путешествия. Король охотно согласился. А я, не желая оставлять никаких нерешенных дел, из-за которых мне пришлось бы возвращаться в Париж (понимая, что мне станет неуютно при королевском дворе, как только мой брат уедет, а он усиленно готовился к своей операции во Фландрии), стала умолять королеву-мать вспомнить об обещании, сделанном для меня после заключения мира с моим братом: в случае, если мне придется поехать в Гасконь, [166] она пообещала позаботиться о том, чтобы мне были предоставлены во владение земли в качестве приданого. Она вспомнила о своем обещании, а король нашел его разумным и в свою очередь пообещал заняться этим. Я уговаривала его сделать это побыстрее, так как хотела уехать, если он не возражает, в начале следующего месяца. Так и было решено, однако при королевском дворе ничто быстро не делается. Вместо того чтобы сразу оформить дела, о чем я их умоляла почти каждый день, они медлили пять или шесть месяцев, лишая меня возможности уехать. Так же они поступали и с моим братом, который торопился отправиться во Фландрию и все время представлял королю доводы в пользу своих планов: что это принесло бы славу и дополнительные территории Франции, что это хороший способ предотвратить гражданскую войну, так как буйные головы, жаждущие приключений, могли бы отправиться во Фландрию и там показать свою удаль и насладиться военными схватками. Эта операция, наподобие Пьемонта ⁶⁷, послужила бы хорошей школой для французского дворянства, где оно могло бы поупражняться во владении оружием и вновь пережить там то, что случалось в битвах под предводительством великих полководцев Монлюка и Бриссака, Терма и Бельгарда, которые славно и успешно служили королю и своей родине. [167]

Все эти увещания были прекрасны и хорошо обоснованы, но не настолько весомы, чтобы перетянуть ту чашу весов, на которой была зависть, вызванная мыслью об увеличении состояния моего брата. Поэтому, желая оттянуть отъезд герцога Алансонского во Фландрию, король каждый день придумывал всё новые причины для отказа. При этом и брату, и Бюсси, и всем его слугам устраивались бесконечные пакости. К Бюсси постоянно приставали то Келюс, то Грамм он, которые надеялись, что в одну из стычек, не удержавшись, обязательно ввяжется мой брат. Все это делалось без ведома короля. Но Можирон, под влиянием которого находился король и который, перестав служить моему брату, решил, что тот, должно быть, затаил на него обиду, так возненавидел брата, что всеми способами стал замышлять и готовить его погибель, относясь к нему не только без всякого уважения, но и с презрением. Он действовал в союзе с Келюсом, Сен-Люком, Сен-Мегреном, Граммоном, Молеоном, Ливарро и другими молодыми людьми, которые тоже были баловнями короля и которых поддерживали придворные, как это бывает в отношении фаворитов. С неосторожностью, присущей безумной молодости, они постоянно совершали дерзкие поступки и делали все, что им взбредет в голову. В результате не проходило и дня, чтобы не вспыхивала новая ссора между ними и Бюсси, который, будучи мужественным человеком, [168] никогда не спускал никому такие дерзости. Прекрасные качества Бюсси не давали покоя и вызывали сильную зависть у Можирона и молодых людей. Но главная причина их ненависти к Бюсси состояла в том, что он служил моему брату. Брат, считавший, что все это не благоприятствует ускорению его отъезда во Фландрию, старался не озлоблять короля и сделал все, чтобы склонить его на свою сторону. Он был уверен, что Бюсси принес бы больше пользы, если бы находился вне королевского двора и занялся обучением войск, необходимых для его армии. С этой целью брат отправил его в свои владения. Но после отьезда Бюсси преследования моего брата герцога Алансонского не прекратились. Королевские любимчики относились к моему брату с таким же презрением и с таким же высокомерием, что все это видели. Герцог Алансонский, по своей природе очень осторожный и очень терпеливый, решил все вынести ради своих планов во Фландрии, надеясь, что таким образом ему вскоре удастся освободиться от мучителей и никогда больше не встречаться с ними.

Между тем эти преследования и дерзости досаждали ему, задевая честь и достоинство не только брата, но и его рыцарей. Так, месье де Ла Шатр, незадолго до этого перешедший на службу к моему брату, проиграл судебный процесс, возбужденный против него мадам де Сенетер. Король, полностью поддавшийся убеждениям [169] Можирона и Сен-Люка — друзей мадам де Сенетер, сам потребовал возбудить этот процесс против месье де Ла Шатра. Де Ла Шатр считал себя несправедливо обиженным. Мой брат разделял его чувства.

В эти дни состоялась свадьба Сен-Люка, на которой брат не хотел присутствовать. Он попросил и меня не ходить туда. Королева-мать, совершенно не одобрявшая безмерную наглость этих людей и опасавшаяся, как бы во время празднеств и оргий они не сделали брату какую-нибудь пакость, сочла нужным, получив согласие короля, отправиться в день свадьбы отобедать в Сен-Мор, взяв с собой брата и меня. Это был скоромный понедельник. Мы вернулись вечером. Королева-мать стала так упрашивать брата пойти на бал. Он согласился, чтобы не вызвать неудовольствие у короля. Однако все обернулось наихудшим образом. На балу были Можирон и его приятели. Они начали зубоскалить над братом, употребляя такие слова, что человек и более низкого происхождения, чем мой брат, обиделся бы. Зря, мол, он вырядился. Ведь после обеда его не было, он пришел специально в сумерки, чтобы не было видно, как он уродлив и мал ростом. Все это говорилось в присутствии невесты брата, которая стояла рядом с ним, и так громко, что все могли слышать. Мой брат понимал, что все это делалось специально, чтобы заставить его отреагировать и таким образом поссорить с королем. Он не мог этого [170] вынести и ушел, полный отчаяния и гнева.

Посоветовавшись с месье де Ла Шатром, брат решил на несколько дней уехать на охоту, надеясь, что в его отсутствие враждебность этих молодых людей утихнет, и тогда он проще решит свои проблемы, касающиеся подготовки армии для похода во Фландрию. Он отправился к королеве-матери и рассказал ей, что произошло на балу, чем очень ее огорчил. Затем он сообщил ей о своем намерении. Она нашла его правильным и пообещала ему получить одобрение короля и походатайствовать, пока брат охотится, чтобы король поскорее предоставил ему то, что обещал, для его операции во Фландрии. При этом разговоре присутствовал месье де Вилькье и мать приказала ему пойти к королю и сообщить о желании брата отправиться на несколько дней на охоту, что казалось ей весьма уместным, дабы улеглись и стихли все ссоры, которые возникли между братом и этими молодыми людьми — Можироном, Сен-Люком, Келюсом и другими.

Считая, что разрешение на отъезд получено, брат удалился в свою комнату. Всем своим людям он приказал быть готовыми следующим утром отправиться с ним на несколько дней в Сен-Жермен, где он хотел поохотиться с собаками на оленя. Он приказал своему главному егерю привести собак и ложиться спать с тем, чтобы назавтра подняться рано и отправиться на охоту.

На следующее утро дон Хуан проводил меня до судна и после учтивых и любезных слов прощания спросил разрешения сопровождать меня до города Юи, где я собиралась переночевать. Юи был первым городом на земле, принадлежавшей епископу Льежа, а также месье и мадам д'Авреш. Когда дон Хуан сошел на берег, месье д'Энши, остававшийся последним на судне и не получивший от своего господина распоряжения сопровождать меня дальше, простился со мной со словами сожаления и выразил заверения в преданности моему брату и мне.

Завистливая и предательская судьба не могла перенести такой счастливой удачи, которая сопутствовала мне до этого момента, и подала мне два мрачных знака об ожидавших меня неприятностях.

Сразу после того как судно стало удаляться от берега, мадмуазель де Турнон, дочь мадам де Турнон, моей первой фрейлины, добродетельная и изящная девушка, которую я очень любила, внезапно начала кричать из-за сильнейших болей, по причине сердечных спазм. Приступ был такой острый, что врачи ничего не могли поделать, и через несколько дней после нашего прибытия в Льеж она умерла. В другом месте своих мемуаров я расскажу эту мрачную историю, так как она весьма примечательна. Это была первая неприятность.

Вторая произошла по прибытии в город [142] Юи, расположенный по склону горы, у подножия которой протекала река. От сильного ливня вода в реке поднялась. Это случилось, когда наше судно причаливало. Мы едва успели спрыгнуть на землю и побежали в гору так быстро, как только могли, чтобы добраться до верхней части города и спастись от воды. Там, наверху, находился мой дом. В этот вечер нам пришлось довольствоваться тем, что мог предложить хозяин дома, так как не было никакой возможности взять с судна наши вещи. Невозможно было также и пойти в город, который был буквально затоплен потоками воды. На рассвете вода спала и река вошла в свое естественное русло.

Покидая город Юи, месье и мадам д'Авреш вернулись в Намюр к дону Хуану. А мы погрузились на судно и поплыли в Льеж, где должны были переночевать. Епископ Льежа — его сеньор — принял меня с той доброжелательностью, которую может проявить только учтивый и любезный человек. Обладая многими добродетелями, осторожностью и добротой, он хорошо говорил по-французски и внешне был почтенным и приятным в обращении. Его сопровождало несколько каноников, все они были сыновьями герцогов, графов и крупных сеньоров Германии; в этом епископстве, бывшем суверенном и имевшем большие доходы, было много хороших городов, где должности получали только в результате выборов. Чтобы стать каноником, например, [143] надо было быть дворянином и прожить там не менее года.

Город Льеж больше Лиона. Они оба расположены в одной долине и между ними протекает река Мез. Льеж хорошо отстроен, почти все дома каноников похожи на роскошные дворцы. Улицы города большие и широкие, площади красивые, на каждой изящный фонтан. Церкви так отделаны мрамором (который добывается в окрестностях), что кажется, будто целиком построены из него. Городские часы, сделанные с изобретательностью, присущей немцам, снабжены механизмом, который воспроизводит музыку и двигает всякие фигурки. Епископ Льежа, который встречал меня, предоставил в мое распоряжение свой великолепный дворец — самый красивый и самый удобный, какой только можно себе представить. Его окружал парк с прекрасными фонтанами и галереями. Сам дворец сверкал позолотой и пленял красотой мрамора, и не было ничего более великолепного и чудесного.

Так как лечебные воды Спа находились от нас на расстоянии нескольких лье и рядом располагалось лишь маленькое селение из трех или четырех невзрачных домишек, то врачи посоветовали принцессе де Ла Рош-сюр-Йон жить в Льеже, а за водой посылать слуг. При этом ее убедили, что принесенная ночью, до восхода солнца, эта вода будет обладать значительно большей лечебной силой.

Я была очень довольна тем, что наше [144] пребывание здесь скрашивалось хорошей компанией, ибо кроме Его Светлости (так называют епископа Льежа, как короля называют Его Величеством, а принца — Его Высочеством), когда прошел слух о моем приезде, сюда прибыли многие сеньоры и дамы из Германии, чтобы повидаться со мной. В их числе была мадам графиня д'Арамберг (та самая, которая имела честь провожать королеву Елизавету во время свадебных торжеств в Мезье, когда она выходила замуж за короля Карла, моего брата, а также мою старшую сестру к королю Испании, ее мужу). Эту женщину уважали император, императрица и все принцы христианского вероисповедания. Приехали также ее сестра ландграфиня, мадам д'Арамберг, ее дочь, граф д'Арамберг, ее сын, благородный и галантный мужчина, точная копия своего отца, который, приведя из Испании необходимые силы, помог в свое время королю Карлу, моему брату, и вернулся обратно со славой и почетом.

Шумный и радостный приезд этих почетных сеньоров и дам был бы еще приятнее, если бы не несчастье, которое все мы пережили, — смерть мадмуазель де Турнон. История этой смерти настолько необычна, что я не могу не рассказать ее, прерывая свое повествование.

Мадам де Турнон была моей фрейлиной и имела несколько дочерей. Старшая ее дочь вышла замуж за месье де Балансона, который был назначен наместником короля Испании в [145] графстве Бургундия. Отправляясь туда, он попросил мадам де Турнон отпустить с ними сестру жены, мадмуазель де Турнон, в качестве ее компаньонки, так как в Бургундии они должны были жить вдали от всех родственников. Мать согласилась. Там мадмуазель де Турнон прожила несколько лет, становясь все более привлекательной (она была более чем красива, но ее главными достоинствами были добродетельность и изящество). Маркиз де Ва-рамбон, о котором я уже говорила, готовился к духовной карьере. Живя со своим братом месье де Балансоном. в одном доме и часто встречаясь с мадмуазель де Турнон, он так страстно в нее влюбился, что, оставив мысли о церкви, вознамерился жениться, но прежде решил поговорить с ее и со своими родными. Родные мадмуазель де Турнон благосклонно отнеслись к его намерению. Однако его брат месье де Балансон, считавший, что будет больше пользы, если тот посвятит себя церкви, сделал все, чтобы помешать брату, упорно настаивая на том, чтобы он надел рясу. Обидевшись на это, мадам де Турнон, женщина мудрая и осторожная, вызвала свою дочь из Бургундии домой и, не обращая внимания на то, что та уже взрослая и заслуживает более мягкого обращения, стала ругать ее, доводя до слез, хотя дочь не делала ничего предосудительного: просто у матери был скверный характер. Мадмуазель всеми силами старалась вырваться из-под материнской тирании и очень обрадовалась, [146] когда узнала, что я собираюсь во Фландрию. Она надеялась, что и маркиз де Варамбон прибудет туда (так и случилось!) и, будучи в состоянии заключить брак, поскольку он совершенно отошел от церкви, он обратится с этой просьбой к ее матери.

Как я уже сказала, в Намюре, куда мы прибыли, находились маркиз де Варамбон и его брат Балансон. Месье де Балансон, менее приятный, чем его брат, стал пытаться сблизиться с мадмуазель де Турнон, а маркиз де Варамбон, пока мы находились в Намюре, делал вид, что даже не знает девушку. Отчаяние, сожаление, досада настолько сдавили ее сердце (она еще была вынуждена держаться весело и непринужденно, когда он был рядом, не показывая, как все это ее задевает), что внезапно, когда они прощались с нами и уже покидали судно, она почувствовала сильные сердечные спазмы, задыхалась от жестоких болей и при каждом вздохе кричала. Никакой другой причины ее состояния не было. Восемь или десять дней молодость боролась со смертью, пока последняя, подкрепленная отчаянием, не победила и не унесла девушку от матери и от меня. Мы обе, охваченные страданием от этой потери, надели траур: ее мать, хотя и была суровой, очень любила свою дочь.

Похороны были организованы со всеми почестями, так как мадам де Турнон принадлежала к знатному семейству, находившемуся даже в родстве с королевой-матерью. Когда наступил день похорон, четыре дворянина из моего окружения получили указание нести [147] тело. Один из них был Бюссьер, который уже много лет страстно любил мадмуазель де Турнон, не смея ей открыться в этом, зная, как добродетельна она была, а также из-за неравенства их положения. И вот он, полумертвый от своей любви, должен был нести эту ношу, испытывая тяжесть, равную ста смертям из-за этой потери. Эта скорбная процессия двигалась по улице к церкви.

Маркиз де Варамбон, ставший причиной этого печального происшествия, через несколько дней после моего отъезда из Намюра раскаялся в своей жестокости и решился просить ее руки у матери. Прежний огонь вновь вспыхнул в его душе (странный факт!), тогда как при жизни она мало его волновала. И, не зная, что мадмуазель де Туртон уже мертва, он доверился своей удачной судьбе, так как он всегда добивался любви тех женщин, которых домогался, как показал пример с одной мадмуазель из высокопоставленного семейства, на которой он женился против воли ее родителей. Убеждая себя, что его возлюбленная легко простит ему ошибку, и повторяя итальянские слова: Che la forza d'amore non risguarda a delito ⁶², он обратился к дону Хуану с просьбой передать с ним для меня какое-нибудь поручение, что было бы поводом встретиться с мадмуазель де Турнон. Он сел в коляску и приехал как раз в [148] момент, когда тело этой несчастной и невинной девственницы несли по улице. Огромная процессия лишила его возможности проехать. Он присматривался, желая понять, что случилось. Среди большой и печальной группы людей в трауре он заметил белое покрывало с возложенными на него цветами. Он спросил, что это такое, и ему ответили, что это похороны. Охваченный любопытством, он продвинулся к началу процессии и еще раз задал тот же вопрос: «Кого хоронят?» О смертельный ответ! Любовь, мстящая за неблагодарное непостоянство, подвергает его душу такому же смертельному испытанию, какое он причинил ей своим презрительным забвением. Человек, к которому он обратился, сказал, что хоронят мадмуазель де Турнон. При этих словах маркиз де Варамбон потерял сознание и упал с лошади. Его, совершенно бездыханного, отнесли в ближайший дом. Он словно хотел соединиться с ней в другом мире, чего не успел сделать при жизни. Я думаю, что его душа отправилась в загробный мир и оставалась там некоторое время, чтобы попросить прощения у той, кого погубило его презрительное забвение. При этом он не подавал признаков жизни. Вернувшись оттуда, душа оживила его, чтобы он еще раз пережил смерть своей любимой, и таким образом был наказан еще раз.

После похорон я оставалась в компании иностранцев. Епископ (Его Светлость) и его [149] каноники постоянно приглашали меня на пиршества, устраиваемые в различных домах и садах, которых было множество повсюду — и в городе, и вне его. Я бывала там ежедневно в сопровождении епископа, а также местных дам и сеньоров. Они приходили каждое утро в мою спальню и сопровождали меня в сад, где я пила свою лечебную воду. И хотя врачом, который прописал мне лечение водой, был всего-навсего мой брат, эта процедура подействовала на меня благотворно: рожистое воспаление после этого не появлялось на моей руке лет семь. Целый день мы проводили все вместе; обедали в каком-нибудь доме, а после бала отправлялись в один из монастырей на вечернюю молитву. Так прошли шесть недель — срок, предписанный врачами принцессе де Ла Рош-сюр-Йон для лечения водой.

Перед нашим отъездом во Францию пришла мадам д'Авреш, которая собиралась к своему мужу в Лотарингию, и рассказала о тех страшных событиях, которые произошли в Намюре и во всей Фландрии после моего пребывания там. В тот самый день, когда я покинула Намюр, дон Хуан, сойдя с моего судна, сел на лошадь и сказал, что собирается на охоту. На самом же деле он подъехал к воротам крепости Намюра, которая ему не принадлежала. Делая вид, что случайно оказался там и что хочет войти в крепость, чтобы осмотреть ее, он с помощью своих людей захватил ее и взял в плен капитана, выполнявшего поручение [150] Штатов, нарушив тем самым договоренность, которая была у дона Хуана с сословным собранием. Кроме того, дон Хуан захватил в плен герцога д'Арско, месье д'Авреш и его жену. Но, уступив многочисленным просьбам, он отпустил герцога и месье д'Авреш, а мадам д'Авреш оставил в качестве заложницы. Вся страна находилась в состоянии войны. Возникли три партии: партия Штатов (это была партия католиков Фландрии), партия принца Оранского и гугенотов (они состояли в одной партии) и партия Испании под руководством дона Хуана. Понимая, что я попала в трудное положение и что мне придется иметь дело и с теми и с другими, мой брат герцог Алансонский послал ко мне с письмом дворянина по фамилии Лескар. Брат писал, что со времени моего отъезда, благодаря Божьей милости, он хорошо служил королю в качестве предводителя армии, которая была ему доверена. По приказу короля он взял все города и выгнал гугенотов из всех провинции, по которым прошла его армия. После этого он вернулся в Пуатье, где находился весь двор, так как король хотел присутствовать при осаде Бруажа и помочь, если это будет необходимо, армии герцога Майеннского. Поскольку в королевском дворе, который можно сравнить с Протеем ⁶³, ежечасно менявшем свою форму, каждый день происходило что-нибудь новое, брат нашел его сильно изменившимся. С братом совершенно не считались, словно он не оказал такой большой [151] услуги королю. Бюсси, которого король так радушно принял перед его отъездом и который служил королю в этой войне и своим оружием и своими людьми и даже потерял своего брата во время битвы при Иссуаре, теперь тоже был в немилости, и так же, как во времена Легаста, ему докучали завистники. А королевские любимчики стали уговаривать самых благородных и преданных дворян из окружения моего брата, таких, как Можирон, Ла Валетт, Молеон, Ливаро и других, чтобы они ушли от него и стали служить королю. Из верных источников мой брат герцог Алансонский узнал, что король очень сожалел, что позволил мне совершить это путешествие во Фландрию, и что по моему возвращению мне попытаются сделать какую-нибудь гадость из-за ненависти к брату то ли с помощью испанцев (предупредив их о том, что я вела переговоры в пользу герцога Алансонского), то ли с помощью гугенотов (чтобы они смогли отомстить за то зло, которое брат им причинил, начав с ними войну после того, как они ему помогли).

Приняв это решение, мы все расстались через несколько дней. В оставшееся до отъезда время герцог Алансонский дал мне подробные инструкции, что я должна сделать для [124] осуществления его планов во Фландрии. Король и королева-мать отправились в Пуатье, чтобы быть ближе к армии месье Генриха Майен-нского ⁵⁵, которая осаждала Бруаж. Оттуда армия должна была двинуться в Гасконь и начать войну против Генрика Наваррского. Мой брат отправлялся во главе другой армии штурмовать Иссуар и соседние города, которые он и взял тогда. Я же поехала во Фландрию в сопровождении принцессы де Л а Рош-сюр-Йон, мадам де Турнон, моей первой фрейлины, мадам де Муи де Пикарди, герцогини Миланской, мадмуазель д'Арти, мадмуазель де Турнон и семи или восьми других фрейлин. Среди мужчин были кардинал де Ленонкур, епископ де Лангр, месье де Муи, сеньор де Пикарди (шурин графа Шалиньи, брата королевы Луизы), мой главный квартирмейстер, мои первые оруженосцы и другие придворные. Вся эта компания так понравилась иностранцам, что они высказали в адрес Франции немало лестных слов.

Во время путешествия я передвигалась на паланкине, задрапированном испанским алым бархатом с золотым шитьем и тафтой; на драпировке повсюду можно было рассмотреть разные эмблемы (их было 400) со словами на испанском и итальянском языках. За моим паланкином следовали паланкины принцессы де Ла Рош-сюр-Йон и мадам де Турнон, моей [125] первой фрейлины; десять девушек ехали верхом со своими гувернантками, а в шести возках — наши остальные фрейлины. Я проехала через Пикардию, города которой по указу короля устраивали в мою честь приемы, на которые без королевского веления я вряд ли могла рассчитывать.

Когда мы прибыли в форт Кастеле (в трех лье от границы суверенной страны Кам-брези), епископ города Камбре, признавший короля Испании в качестве протектора, послал ко мне дворянина. Епископ хотел знать, в какое время я прибуду, чтобы встретить меня перед въездом в его земли. Здесь я увидела доверенного от епископа в сопровождении большой компании, все члены которой по своей внешности и одежде были настоящими фламандцами, типичными для этой местности. Епископ из рода Берлетонов, одного из главных во Фландрии, в душе был испанцем и доказал это, встав на сторону дона Хуана Австрийского.

Епископ не удостоил меня особых почестей при встрече, тем не менее имели место испанские церемонии. Город Камбре, хотя и не был построен так добротно, как города Франции, я нашла очень приятным: его улицы и площади пропорциональны, а церкви, являющиеся украшением всех городов Фландрии, просторны и красивы. Наибольшего внимания и уважения в этом городе заслуживает цитадель, одна из самых прекрасных и завершенных [126] в христианском мире. Уже находясь под властью моего брата герцога Алансонского, она успешно противостояла испанцам. В то время начальником ее был весьма достойный человек по имени д'Энси, сын графа Фрезена. По своему внешнему облику, манерам и всем качествам, которые свойственны настоящему рыцарю, он ни в чем не уступал нашим лучшим придворным. Я заметила, что он был самый видный из своих подчиненных. В нем не было ничего от неотесанности, которая так свойственна фламандцам.

Епископ устроил нам пиршество, а после — бал, на который пригласил всех дам города. На этом балу не было месье д'Энси, — в соответствии с испанским этикетом он удалился сразу же после ужина. Однако, чтобы поговорить со мной, он все-таки ненадолго пришел на бал, оставив свое войско. Затем он захотел, угостить меня вареньем, что было достаточно неосторожно с его стороны. По своему горькому опыту я слишком хорошо знала, как надо себя вести, чтобы удержать под своим началом крепость.

Мысль о моем брате герцоге Алансонском, которого я очень любила, не покидала меня, и я помнила о его поручении. Мне представился прекрасный случай оказать ему добрую услугу — помочь в осуществлении его фландрских планов, и я не упустила его. Ведь город Камбре и его крепость занимают ключевые позиции в этой стране. Я употребила [127] всю силу своего ума, которым Господь наделил меня, чтобы склонить месье д'Энси на сторону Франции и в особенности на сторону брата. С Божьей помощью мне удалось это. Получая удовольствие от бесед со мной, он старался видеться со мной так часто, как только мог, и решил сопровождать меня в поездках по Фландрии. Он попросил у своего хозяина отпуск, чтобы проводить меня до Намюра, где меня ожидал дон Хуан Австрийский: ему очень хотелось присутствовать при торжественной встрече. Однако этот фламандец с испанскими чертами характера не был уведомлен о д'Энси и не позволил ему присутствовать там. Во время путешествия, которое длилось десять или двенадцать дней, д'Энси часто со мной беседовал, не скрывая, что в душе он француз и что он не может дождаться того часа, когда его хозяином и сеньором станет такой славный принц, как мой брат. Он с презрением относился к своему епископу, в подчинении которого находился и который, хотя и являлся его господином, был простым, как и он, дворянином, а по своим личным качествам гораздо ниже его.

Покинув Камбре, я отправилась в город Валансьен, находившийся на земле Фландрии, чтобы там переночевать. При выезде из Камбрези меня встретили месье граф де Лален ⁵⁶, месье де Монтиньи, его брат и около трехсот других сеньоров. Мы прибыли в Валансьен — город, который уступал Камбре по степени [128] укрепленности, но не по красоте своих площадей и церквей. Фонтаны и городские часы, сделанные с искусством, свойственным немцам, изумляли французов, которые не привыкли видеть часы, бой которых сопровождался еще и музыкой и пением и которые были украшены фигурками наподобие тех, которые красовались на маленьком замке в Сен-Жерменском предместье и привлекали толпу зевак, приходивших поглазеть на чудо. Месье граф де Дален, который был правителем этого города, дал роскошный обед для сопровождавших меня сеньоров, поручив Монсу ухаживать за дамами. Его жена, невестка, мадам д'Орек и все самые достойные и галантные дамы края прибыли на прием, устроенный на следующий день в мою честь. Граф считал себя родственником моего мужа. Он пользовался большим уважением в своем крае и слыл богатым. Испанское господство всегда было для него несносным, а после смерти графа д'Эгмона, который приходился ему близким родственником, он чувствовал себя особенно оскорбленным и, несмотря на то, что осуществлял свое правление, не являясь ни членом лиги принца Оранского ⁵⁷, ни членом партии гугенотов, будучи ревностным католиком, не хотел видеть дона Хуана и не допускал в свое правительство никого из испанцев. Дон Хуан со своей стороны никогда не принуждал его к этому, опасаясь, как бы лига католиков Фландрии не присоединилась к лиге принца [129] Оранского и к лиге гугенотов, предвидя, что это причинило бы ему столько же неприятностей, сколько их было у короля Испании.

Граф де Дален постоянно выражал удовольствие по поводу моего визита в его город. Мне казалось, что даже если бы сам суверен был там, граф не принял бы его с такими почестями, такой доброжелательностью и симпатией. По прибытии в Монс я была размещена в доме графа де Далена, при дворе которого меня встретили его жена, графиня де Дален, и около ста местных дам. Они устроили мне неофициальный прием, как если бы я была не иностранная принцесса, а их собственная, с той непринужденностью и жизнерадостностью, которые так свойственны местным женщинам. Графиня де Дален, помимо этих качеств, обладала еще и большим умом, не говоря о прекрасной внешности и изысканных манерах, в чем она очень походила на вашу кузину ⁵⁸. Это придало мне уверенность, что нетрудно будет подружиться с ней, что было бы полезным для осуществления намерений моего брата, ибо эта добропорядочная женщина имела власть над своим мужем. Проведя весь день в беседах с дамами, я особенно сблизилась с графиней де Дален: мы стали друзьями.

Когда пришло время ужина, мы отправились на пиршество, а затем на бал: пока я была [130] в Монсе, граф де Лален постоянно устраивал эти танцевальные вечера. Мое пребывание в Монсе продолжалось дольше, чем я рассчитывала. Графиня де Лален уговорила меня провести с ними целую неделю, чего я не хотела, опасаясь причинить им неудобства. Я не могла убедить ни ее, ни ее мужа. Они отпустили меня только через восемь дней. Живя в такой непринужденной обстановке, я часто допоздна беседовала с графиней в моей спальне. Она оставалась бы у меня и дольше, если бы не одно обстоятельство: она делала то, чего не делали женщины высокого положения и что свидетельствовало о ее большой доброте. Она сама кормила своего маленького сына.

На следующий день мы сидели с ней рядом за праздничным столом, который в этой стране является местом, где люди общаются с наибольшей откровенностью (чего не скажешь обо мне, ибо я только и думала, как помочь брату осуществить его планы). Графиня вся была в драгоценностях. На ней было платье с дорогой вышивкой и накидка на испанский манер из черной с золотом ткани. Низ платья украшало шитье из золотой и серебряной нитей. Поверх платья был одет длинный жилет из серебряной ткани с золотым шитьем и с огромными бриллиантовыми пуговицами (одежда, приспособленная для кормления). Прямо к столу ей принесли малыша, завернутого тоже в богатые ткани, и дали покормить его. Она положила его на стол между [131] нами, свободно расстегнула пуговицы и дала грудь ребенку. Такая непринужденность могла бы рассматриваться как неучтивость по отношению к окружающим. Но она все это проделала так же грациозно и естественно, как всегда держалась. И это ее поведение было воспринято одобрительно.

Когда столы были убраны, в той же зале, большой и красивой, начался бал. Мы сидели с графиней рядом, и я сказала, что никогда еще не получала такого удовольствия, как от общения с ней, и что я даже согласилась бы никогда не получать его вовсе по той причине, что расстаюсь с ней и понимаю, что судьба навсегда лишает нас возможности видеться. Самым большим несчастьем я считала то, что небу было угодно, чтобы обе мы родились не в одной стране. Все это я говорила, чтобы подвести ее к обсуждениям, которые могли бы способствовать намерениям моего брата. Она ответила: «Эта страна раньше принадлежала Франции, и именно поэтому все судебные процессы до сих пор ведутся на французском языке. Эта естественная симпатия к Франции осталась у большинства из нас. С той минуты, как я имела честь познакомиться с вами, я ни о чем другом не мечтаю, как о воссоединении с Францией. Раньше эта страна была в добрых отношениях с австрийским домом, однако это чувство исчезло после смерти графа д'Эгмона, месье де Орна, месье де Монтиньи и других сеньоров. Они были нашими родственниками [132] и принадлежали к дворянству этой страны. Господство испанцев нам омерзительно и ничего более мы так не желаем, как освободиться от их тирании. Однако мы не знаем, как поступить, так как эту страну раздирают религиозные различия. Если бы мы были едины, мы сразу бы сбросили испанское иго, но эти различия нас очень ослабляют. Да будет угодно Богу, чтобы король Франции, ваш брат, вновь захотел завоевать эту страну, которая уже давно принадлежит ему».

Все это она сказала мне внезапно, без всякой подготовки, однако преднамеренно, чтобы через меня получить со стороны Франции какую-нибудь помощь для своей страны. Видя, что мне предоставлена возможность, я ответила ей: «Французский король, мой брат, не расположен вести войну за пределами Франции, ибо имеет в своей стране партию гугенотов, которая так сильна, что лишает его возможности предпринять что-либо за рубежом. Но мой брат герцог Алансонский, который ни в чем — ни в осторожности, ни в доброте — не уступает королям — моему отцу и братьям, хорошо бы справился с этим, и у него не меньше, чем у короля Франции, средств помочь вам. Он воспитан как военный человек и считается одним из лучших капитанов. Как раз сейчас он командует армией короля и ведет войну с гугенотами; с тех пор как я уехала, он взял у них хорошо укрепленный Иссуар и несколько других городов. Вы не сможете назвать [133] ни одного другого принца, помощь которого вам была бы так полезна, тем более что мы с вами соседи и он обладает таким большим влиянием во Франции. В его распоряжении люди, деньги и все, что необходимо для военных действий. И если граф де Дален попросит его об этой доброй услуге, вы можете быть уверены, что он примет участие в судьбе Фландрии, как того захочет ваш муж. Мой брат по природе мягкий человек, ему чужда неблагодарность, и он всегда рад оказать услуги, которые будут правильно оценены. Он предпочитает и ценит порядочных и умных людей, вот почему за ним идет цвет Франции. Я полагаю, что вскоре во Франции будет заключен мирный договор с гугенотами, думаю, что это произойдет по моему возвращению. Если месье граф, ваш муж, того же мнения по этому вопросу и у него те же намерения, пусть даст мне знать об этом, если хочет, чтобы я подготовила к этому брата. Я убеждена, что ваша страна и ваш дом, в частности, будут счастливы. Если мой брат сумеет закрепиться здесь, вы можете рассчитывать на то, что мы с вами будем часто видеться, так как никогда еще не было такой совершенной дружбы между братом и сестрой, как дружба между моим братом и мной».

Она была очень обрадована этому признанию и сказала, что не случайно повела со мной такую беседу. Видя, что я оказала ей такую честь и сблизилась с ней, она решила не [134] отпускать меня до тех пор, пока не расскажет о трагедии Фландрии и не попросит помощи у Франции, дабы фламандцы смогли освободиться от угрозы постоянной войны, которая их угнетала, и от испанской тирании. Она попросила у меня разрешения довести до мужа содержание всех наших бесед и пожелала вместе с ним завтра поговорить со мной. Я дала согласие. Вторую половину дня мы провели за разговорами, которые, по моему мнению, были направлены на осуществление этого плана, и я видела, как счастлива была графиня.

Когда бал закончился, мы направились к канониссам ⁵⁹ церкви святого Водрюда послушать вечернюю молитву. Церковь святого Водрюда принадлежала религиозному ордену, в котором находили приют девушки из благородный семейств, чего у нас во Франции нет. В монастырь они попадали совсем маленькими и оставались там вплоть до замужества. Жили не в общих дортуарах, а в отдельных домах, каждая в своей келье, как каноники ⁶⁰. В каждом доме размещалось по три, четыре или пять девушек и одна старая канонисса. Среди старших канонисс были такие, которые, как и настоятельница монастыря, не выходили замуж. Монашескую одежду они носили только по утрам, когда шли в церковь, и во [135] второй половине дня, во время вечерней службы. Когда служба заканчивалась, они переодевались в обычные одежды и, как все девушки на выданье, свободно ходили на званые обеды и балы. Во время моего пребывания во Фландрии они каждый день приходили на пиры и танцевали, как все.

Графиня де Дален не могла дождаться вечера, чтобы рассказать мужу о том хорошем начале, которое сумела положить в решении их дел. На следующий день она привела ко мне мужа, который произнес большую речь о счастливом случае, выпавшем ему и сулившем освобождение от тирании испанцев (при этом он не помышлял предпринять что-либо против своего законного принца, зная, что Фландрия принадлежит королю Франции). Затем он поделился со мной своими мыслями о том, каким образом он мог бы закрепить власть моего брата во Фландрии, имея в своем полном подчинении провинцию Эно, которая простиралась почти до самого Брюсселя. Он считал, что затруднение могла представлять лишь Камбре-зи, которая лежала между Фландрией и Эно, и выразил пожелание склонить на свою сторону графа д'Энши, который был там же со мной. Однако я не хотела открывать этому последнему содержание наших бесед и попросила графа самого это сделать — у него это получится лучше: они ведь соседи и друзья. Графа же я убедила, что он выиграет, если воспользуется дружбой и добрым расположением [136] моего брата, в судьбе которого он будет принимать участие с достоинством человека его ранга. Мы решили, что по возвращении я остановлюсь в местечке Ла Фер, куда приедет мой брат и брат графа де Лалена, месье де Монтиньи, чтобы провести необходимые переговоры.

Пока я была там, я все время подкрепляла графа в решимости поступить именно так, как мы договорились, а его жена меня горячо поддерживала.

Настал день, когда мне надо было покинуть Монс и эту прекрасную компанию, что вызвало сожаления как с моей стороны, так и со стороны графини и ее приближенных фламандских дам, — столь горячая дружба завязалась между нами. Графиня заставила меня пообещать, что на обратном пути я заеду к ним. Я подарила ей ожерелье из драгоценных камней, а ее мужу — ленту и булавку, также украшенные драгоценными камнями. Подарки эти были высоко оценены, но особенно дороги им они были по той причине, что получены из рук человека, которого они полюбили. В Намюре, где я собиралась переночевать, находились мадам д'Авреш, её муж и её шурин герцог д'Арско. Несмотря на то, что они принадлежали к партии фландрских штатов ⁶¹, герцог д'Аско, один из самых галантных [137] придворных короля Филиппа, после того как побывал в Англии и во Фландрии, предпочитал находиться при дворах сильных мира сего. Граф де Дален со своими приближенными проводил меня так далеко, как только мог, — на целых два лье дальше своих владений, пока не заметил приближающийся отряд дона Хуана. Он сразу же поспешил проститься со мной и вернулся, чтобы не встретиться с испанцем. Дальше поехали только месье д'Энши и епископ Камбре. Дона Хуана Австрийского сопровождали двадцать или тридцать всадников. Среди них были герцог д'Арско, месье д'Авреш, маркиз де Варамбон и молодой Ба-лансон, наместник короля Испании в графстве Бургундском. Все эти галантные и благородные дворяне приехали, чтобы встретиться со мной. Из домашних слуг дона Хуана, если судить по внешнему виду и имени, был один лишь Луис де Гонзаг, который назвал себя родственником герцога де Манту. Остальные сопровождавшие его люди были низкого происхождения, и среди них не было фландрской знати. Дон Хуан спешился и подошел к моему паланкину поприветствовать меня. Я приветствовала его, герцога д'Арско и месье д'Авреша на французский манер. После того как мы обменялись подобающими по такому случаю словами, дон Хуан сел на лошадь и следовал рядом со мной, продолжая беседу в течение всего пути. До города мы добрались только к вечеру, так как дамы из Монса не [138] хотели со мной расставаться. Они развлекали меня целый час тем, что разглядывали мой паланкин, находя большое удовольствие в моих разъяснениях смысла эмблем на драпировках.

Город Намюр отличался замечательным порядком (испанцы в этом непревзойденные мастера), весь он был прекрасно освещен: в окнах и в лавках было столько света, что можно подумать, будто все происходило днем.

В этот вечер дон Хуан приказал подать ужин мне и моим спутником в комнаты, так как счел неразумным после длительного путешествия заставлять нас идти на пиршество. Дом, в котором мы остановились, был приспособлен для нас. В нем были оборудованы красивая зала и квартира для меня, состоявшая из спальных комнат и кабинетов. Везде была очень богатая и совершенно великолепная обстановка, какой я еще никогда не видела. Вся мебель была обтянута бархатом и сатином. Посреди комнат возвышались колонны, задрапированные серебряной тканью с узорами из крупной тесьмы и орнаментом, расшитым золотом. На колоннах были изображены фигурки с помощью того же шитья, одетые по древнему обычаю.

На встрече с доном Хуаном Австрийским присутствовал кардинал де Ленонкур. Обладая тонким и пытливым умом, он оценил герцога д'Арско и сблизился с этим добрым и галантным человеком, представлявшим, несомненно, [139] цвет всего окружения дона Хуана. Однажды, рассматривая роскошную мебель в апартаментах дона Хуана, он сказал герцогу: «У меня создается впечатление, что эта мебель принадлежит скорее великому королю, нежели молодому принцу, готовящемуся вступить в брак, каким является дон Хуан». Герцог д'Арско ответил ему: «Это скорее дело случая, нежели результат его деятельности. Все эти роскошные ткани присланы приближенным некоего большого сеньора, дети которого в результате одной значительной победы над турками были взяты в плен. Сеньор дон Хуан любезно вернул детей без всякого выкупа. Паша в благодарность подарил ему много шелковых, золотых и серебряных тканей, которые были привезены в Милан, когда он там находился. В Милане же дон Хуан заказал гобелены и ковры, так как именно там их делают особенно искусно. И в качестве напоминания о том, каким необычным способом он их приобрел, дон Хуан приказал украсить спальню королевы вышивками, изображающими славные победы, которые он одержал над турецким флотом».

Утром дон Хуан повел нас на мессу, в соответствии с испанскими традициями сопровождающуюся музыкой, которую исполняли на скрипках и корнетах; оттуда мы отправились на пиршество, устроенное в большой зале. Мы с доном Хуаном сидели за одним столом, дамы и сеньоры обедали за другим, в трех шагах от нас. За этим вторым столом обязанности [140] хозяйки от имени дона Хуана исполняла мадам д'Авреш. Дону Хуану подавал напитки, стоя на коленях, Луис де Гонзаг. Потом столы убрали и начался бал, который продолжался всю вторую половину дня. Точно так же прошел и вечер, в течение которого дон Хуан не переставал со мной разговаривать. Он все время повторял, что нашел во мне сходство с королевой, его сеньорой, которой была моя покойная сестра и которую он очень почитал. С благородством и свойственной тему галантностью он предупреждал каждое мое желание и был очень рад, что принимает меня и моих приближенных у себя. Поскольку суда, на которых я собиралась плыть по реке Мез до Льежа, невозможно было быстро подготовить, я была вынуждена остаться у дона Хуана еще на день. Всю первую его половину мы провели, как и вчера, а после обеда погрузились на очень красивое судно и в сопровождении музыкантов, расположившихся на соседних речных суденышках и исполнявших на гобоях, скрипках и корнетах чудесную музыку, отправились по реке до острова, где дон Хуан приказал приготовить роскошный обед в прекрасной зале, обвитой плющом. Из примыкавших к зале кабинетов в продолжении всего пиршества раздавались звуки гобоев и других инструментов. Потом столы убрали и начался бал, который длился несколько часов. Вернулись мы на том же красивом судне. По приказу дона Хуана оно и было приготовлено для моего [141] дальнейшего путешествия.

Король посчитал, что я была единственной причиной этого отъезда, и обрушил на [101] меня свой гнев. Если бы королева-мать не удержала его, он совершил бы в отношении меня какую-нибудь жестокость. Но, сдерживаемый королевой и не смея сделать ничего плохого, он вдруг сказал матери, что по крайней мере нужно посадить меня под стражу, чтобы я не вздумала последовать за мужем, а также, чтобы никто не смог со мной общаться, и тем самым лишить меня возможности предупреждать беглецов о том, что происходит при королевском дворе. Королева-мать, которая всегда старалась все смягчить, ответила, что считает его решение хорошим (она была довольна, что ей удалось унять его ярость), но она хочет подготовить меня, чтобы я не считала подобное обращение с собой слишком жестоким. Она говорила мне, что эти меры будут приняты не надолго, что все на свете имеет две стороны, и если эти меры, представляя одну сторону, ужасны и печальны, то другая сторона будет более приятна и спокойна. Мать внушала мне, что изменившаяся обстановка заставит принять новое решение и тогда, весьма возможно, понадобится моя помощь. Жизнь требует осторожности в отношениях с друзьями, учила она. Не следует слишком им доверять, так как однажды дружба может вдруг оборваться и друзья станут врагами. Но и надлежит быть осторожными с врагами — когда-нибудь они могут стать друзьями. Эти рассуждения королевы-матери не позволили королю сделать со мной то, что он хотел. Однако [102] Легаст придумал, как королю выплеснуть свой гнев. Чтобы причинить мне самые жестокие страдания, которые только можно представить себе, он внезапно отправил своих людей в дом Шастеласа, где у своего кузена жила Ториньи, чтобы под покровом ночи схватить ее, привести [103] к королю, а затем утопить в ближайшей реке. Когда его люди прибыли к Шастеласу, хозяин, ничего не подозревая, впустил их в дом. Оказавшись внутри, эти наглецы безрассудно воспользовались опасным поручением короля и своей силой. Они схватили Ториньи, связали ее и закрыли в одной из комнат. Ожидая, пока отдохнут лошади, и ничего не остерегаясь, они, на французский манер, наелись до отвала, уничтожив все лучшее, что было в доме. Опытный Шастелас не огорчился этому. Он понимал, что за счет своего добра может выиграть время и задержать отъезд этих людей с его кузиной. Тот, кто выигрывает время, спасает свою жизнь, думал он, надеясь, что Бог смягчит сердце короля и тот отменит приказ и отзовет своих людей, чтобы не наносить такое жестокое оскорбление своему подданному. Шастелас не смел ничего предпринять, чтобы помешать слугам короля выполнить этот приказ, хотя у него было достаточно друзей для этого.

Но в моих бедах меня никогда не оставлял Бог — он защищал от опасностей и огорчений, которые доставляли мне враги, быстрее, чем я его об этом просила. Он подготовил неожиданную помощь, чтобы освободить Ториньи из рук этих негодяев: несколько лакеев и горничных, испугавшись злодеев, которые все крушили и ломали в доме, словно речь шла о грабеже, убежали и спрятались в четверти лье от дома. Бог направил туда людей короля Ла [104] Ферте и Авантинь ⁵⁰, с отрядом из двухсот конных они двигались навстречу армии моего брата. Среди лакеев, спрятавшихся от насильников, Ла Ферте узнал заплаканного человека, который принадлежал Шастеласу, и спросил, что случилось с ними, не причинил ли им кто-нибудь зло. Лакей ответил отрицательно, но сказал, что причина их волнения в том, что они оставили своего хозяина в крайне бедственном положении и что его кузину захватили в плен. Ла Ферте и Авантиньи сразу же приняли решение оказать добрую услугу и освободить Ториньи, благодаря Бога за то, что он предоставил им такой прекрасный случай доказать сестре короля свою любовь. Ускорив шаг, они со своим войском подошли к дому Шастеласа в тот самый момент, когда злодеи пытались посадить Ториньи на лошадь, чтобы отвезти ее к реке и утопить. Прибывшие проникли во двор со шпагами в руках и с криками: «Остановитесь, палачи! Если вы что-нибудь сделаете с ней, вы будете мертвы!» — обратили негодяев в бегство. Пленница же была охвачена радостью и ужасом одновременно. Воздав хвалу Богу за такую чудесную помощь, Шастелас приказал приготовить коляску для своей кузины, и они оба в сопровождении этих благородных людей отправились навстречу моему младшему брату. А тот был доволен, что за отсутствием меня рядом с ним находилась Ториньи, которую я очень любила. Она оставалась там, пока была опасность. С ней обращались [105] так же почтительно, как если бы она находилась при мне.

В то время, когда король отдал это жестокое распоряжение, чтобы принести Ториньи в жертву своему гневу, королева-мать, ничего о том не знавшая, зашла ко мне в комнату и застала меня за туалетом. Несмотря на то что я не совсем оправилась от своей болезни, при этом больше страдая морально, нежели физически от охватившей меня тоски, я решила в тот день выйти из своей комнаты, чтобы осведомиться, как развиваются события, тяжело переживая все, что предпринималось против моего брата и мужа. Мать сказала мне: «Дочь моя, быстрее одевайтесь, прошу вас, и не сердитесь, мне нужно вам кое-что сказать. Ведь вы благоразумны. Я убеждена, что вы не сочтете странным тот факт, что король чувствует себя оскорбленным действиями вашего младшего брата и вашего мужа и что, зная, что вы с ними дружны, он думает, что вы в курсе их отъезда. Он решил обращаться с вами как с заложницей. Он знает, как ваш муж любит вас, и поэтому лучшего залога, чем вы, он не может получить. Вот почему он приказал поставить стражу у вашей комнаты, чтобы вы не смогли выйти из нее. Советники короля подсказали ему, что если вы останетесь на свободе среди нас, то будете в курсе всего, что говорится о вашем брате и вашем муже, и станете предупреждать их обо всем. Прошу вас, не отчаивайтесь: даст Бог, это продлится [106] недолго. Не сердитесь на меня за то, что я не смогу часто вас навещать, ибо я опасаюсь вызвать у короля подозрения. Но будьте уверены, я не позволю с вами плохо обращаться и сделаю все, что в моих силах, чтобы помирить ваших братьев». Выслушав это, я дала ей понять, насколько оскорблена подобными недостойными действиями, и признала, что мой брат всегда сообщал мне о всех своих неприятностях. Но что касается моего мужа, то с тех пор как он лишил меня Ториньи, мы с ним даже не разговаривали и во время болезни он ни разу не навестил меня и не попрощался перед отъездом. Королева-мать возразила: «Все это маленькие семейные ссоры, но все знают, что ему легко завоевать ваше сердце с помощью нежных писем и что, если он призовет вас к себе, вы поедете к нему. А этого-то король, мой сын, как раз и не хочет».

Она ушла, а я осталась на несколько месяцев взаперти, и никто, даже ближайшие друзья, не посмел прийти ко мне, боясь впасть в немилость. При королевском дворе вы, если в опале, всегда будете одиноки, если же процветаете и в фаворе — всегда окружены толпой придворных. Преследование — это испытание для настоящих друзей. Только истинные и преданные друзья остаются с вами, когда вы становитесь объектом травли. Один лишь славный Грийон ⁵¹, презирая все запреты и опасность впасть в немилость, пять или шесть раз навещал меня, вызвав такое удивление и [107] такой страх у церберов, приставленных ко мне, что они ни разу не посмели остановить его перед дверями моей комнаты.

Во время моего заключения мой муж находился в своих владениях со слугами и друзьями. Все они убеждали его в неправоте, когда он уехал, не попрощавшись со мной. Они говорили, что я достаточно благоразумна и могла хорошо представлять его интересы при дворе и что ему следовало бы завоевать меня, и что когда страсти утихнут и я смогу приехать к нему, из моей дружбы и моего присутствия он мог бы извлечь большую пользу. Убедить его во всем этом было легко, так как его Цирцея, мадам де Сов, была далеко. В отсутствие мадам все ее прелести теряли силу (что вернуло ему разум, и он отчетливо понял все проделки наших врагов, и раздор между нами, который они организовали, вредил ему не меньше, чем мне). Он послал мне очень искреннее письмо, в котором просил забыть все, что было между нами плохого, и просил верить в его любовь, которую сумеет мне доказать. Он просил также держать его в курсе всех дел, которые касались как меня, так и герцога Алансонского, так как они находились далеко друг от друга, хотя и были духовно объединены одной целью; мой брат был в Шампани, а мой муж — в Гиени. Я получила это письмо, еще будучи пленницей. Оно принесло мне утешение и облегчение. С тех пор в силу необходимости, делавшей меня [108] изобретательной, я находила любые возможности, чтобы часто отправлять ему письма (хотя стражникам было приказано не позволять мне писать).

Через несколько дней после моего ареста брат узнал о моем заточении и настолько огорчился, что если бы его сердце не было полно любви к отечеству, он начал бы такую жестокую войну (а он мог бы это сделать, имея прекрасную армию), что народ вынужден был бы принять на себя все тяготы этой войны по вине своего принца. Но сдерживаемый естественным чувством любви к своей стране, он написал королеве-матери, что если со мной будут так обращаться, то он дойдет до отчаяния. Она, испугавшись, что угроза войны может стать реальностью и ей не удастся ее предотвратить, убедила короля в опасности военных действий, которые могли начаться против него. Гнев его стих, когда он внял ее доводам и осознал опасность, которой мог подвергнуться, если бы против него начались военные действия в Гиени, Дофине, Лангедоке, Пуату, а также со стороны Генриха Наваррского и гугенотов, которые занимали выгодные позиции, и со стороны герцога Алансонского в Шампани, имевшего большую армию, состоявшую из самых храбрых дворян Франции. Сам же он (Генрих III) после отъезда моего брата не мог ни приказами, ни мольбами, ни угрозами заставить своих людей сесть на лошадей и выступить против герцога Алансонского, [109] так как все сеньоры и принцы Франции опасались, и не без основания, оказаться между двух огней. Взвесив все это, король прислушался к доводам королевы-матери и не меньше, чем она, желая мира, попросил ее помочь ему найти способ избежать войны. Она сразу же решила отправиться к моему брату в Шампань и сказала королю, что совершенно необходимо взять с собой и меня. Но король не пожелал с этим согласиться, считая, что я хорошо ему служила в качестве заложницы. Мать отправилась одна, ничего мне об этом не сказав. Мой младший брат, встретив ее и увидев, что меня с ней нет, выразил свое неудовольствие, напомнив о плохом обращении и о пакостях, которые ему устраивали при дворе, присовокупив к этому оскорбление, нанесенное и мне, когда я стала пленницей, а также жестокость, которую, чтобы досадить мне, хотели сотворить над Ториньи. Затем он сказал, что не может быть и речи о мирных переговорах, пока не будет устранено то зло, которое совершено по отношению ко мне, и пока он не увидит меня довольной и свободной,

Королева-мать, получив такой ответ, сообщила обо всем королю. В интересах мира необходимо было снова вернуться к переговорам с герцогом Алансонским, но поездка королевы-матери была бы бесполезной и даже имела бы отрицательный результат без меня. Однако предварительно необходимо было, чтобы я простила короля за оскорбление, которое он [110]нанес мне, сделав меня пленницей, так как в противном случае от меня было бы больше вреда, нежели пользы. Вызывало опасение и мое возможное желание поехать к мужу. Надо было убрать стражу и найти средство заставить меня забыть об оскорблении, которому я подверглась. Король нашел все эти доводы королевы-матери разумными и, как и она, радовался возможности выйти из затруднительного положения. Королева-мать сразу же послала за мной и сказала, что приняла все меры, чтобы установить мир на благо государства. Она знала, что мы с братом всегда желали мира и устранения тирании Легаста и других злодеев, которые оказывали давление на короля. Способствуя заключению доброго согласия между королем и моим младшим братом герцогом Алансонским, я освободила бы ее от жуткой неприятности, которая висела над ней, так как она не могла, не испытывая смертельного оскорбления, перенести известие о побеге кого-либо из своих сыновей. Она умоляла меня, чтобы унижение, которому я подверглась, не вызвало во мне желания мстить: ведь необходимо было установить мирные отношения. Королева-мать добавила, что король опечален, она даже видела, как он плакал. И она уверяла, что он сделает все, чтобы я была довольна и забыла прошлое. Я ответила королеве-матери, что никогда не предпочитала личное счастье благу своих братьев и государства и что готова принести себя в жертву ради [111] их покоя, потому что ничего так не желаю, как доброго мира, которому буду способствовать всеми своими силами.

При этих словах в кабинет вошел король. Он стал говорить много хороших слов, пытаясь умилостивить меня и призвать к дружбе. Он видел, что ни мои слова, ни манера держаться не выражали никакой обиды от нанесенного мне оскорбления. Относясь с презрением к проделкам брата и совсем не думая о мести, я проводила все время своего пленения за чтением, которое стало доставлять мне большое удовольствие. Будучи обязанной этим не своему положению, а скорее Божественному Провидению, я с тех пор получала от чтения поддержку и облегчение в страданиях, уготованных мне судьбой. Это был также путь к благочестию, ибо при чтении «Илиады» и «Одиссеи»,— прекрасных книг природы о чудесах ее создателя — моя душа приблизилась к высшей ступеньке той лестницы, на которой находится Бог. Восхищенная, она обращается к обожанию чудесного света и великолепия этой непостижимой сущности и, ни в чем другом не находя удовольствия, совершает полный круг, следуя кругу Гомера и его энциклопедии, которая, исходя от Бога, возвращается к Богу же, как к началу и цели всего в мире, И грусть, вопреки радости, уносит мысли о наших действиях, пробуждает душу, и она, душа, собирая все свои силы, отбрасывает зло и стремится к добру, еще и еще раз раздумывает, как [112] найти это высшее благо, в котором она могла бы обрести спокойствие — необходимое условие для познания и любви к Богу. Во время моего первого заточения я достигла этих двух благ — уединения и спокойствия, получая удовольствие от чтения и предаваясь набожности, чего у меня никогда не было в условиях суеты и великолепия моей благополучной судьбы.

Король, как я уже заметила, не видя во мне никаких признаков неудовольствия, сказал мне, что королева-мать отправляется к моему брату в Шампань, чтобы провести там мирные переговоры, и просил меня сопровождать ее и оказать всяческую поддержку. Он знал, что мой брат доверял мне больше, чем кому бы то ни было. Король заверил меня, что, если все сложится хорошо, он воздаст мне большие почести и будет мне очень обязан. Я обещала сделать все, что в моих силах, ибо знала, что поступить так, чтобы он был доволен, значило действовать во благо брата и государства. Королева-мать, взяв меня с собой, отправилась в Сане. Переговоры должны были состояться в доме одного дворянина, недалеко от Санса. На следующий же день мы поехали к месту встречи. Мой брат уже прибыл туда в сопровождении части своего войска, главных принцев и сеньоров (католиков и гугенотов), находившихся при армии. Среди них были герцог Казимир и полковник Пу, которые привели с собой 600 наемников. Это была помощь со стороны моего мужа. В течение нескольких [113] дней обсуждались условия мира. При этом возникли споры по некоторым вопросам, особенно касавшимся религии, по которым гугенотам было дано преимущество, что раньше не предусматривалось. Королева-мать заставила брата в интересах мира отправить наемников по домам, хотя тот никак не хотел: будучи ревностным католиком, он иногда прибегал в случае необходимости к помощи гугенотов.

Во время переговоров моему младшему брату были предоставлены земли в соответствии с его положением; он хотел также, чтобы и я получила свою долю земель. Месье де Бове, который был делегирован от его партии, очень настаивал на этом. Однако королева-мать попросила меня отказаться, заверяя, что я получу от короля все, что попрошу. Это побудило меня уговорить собравшихся не включать меня в раздел земель, так как я предпочитала иметь то, что король и королева-мать захотят мне предоставить, полагая, что так надежнее. Когда мир был заключен и даны взаимные заверения и королева-мать собралась уезжать, я получила письмо от мужа. Он писал, что очень хочет видеть меня и надеется, что как только мирный договор будет заключен, я получу разрешение поехать к нему. Я стала умолять королеву-мать отпустить меня. Она не соглашалась на это и всеми способами старалась отговорить меня от этой мысли, напоминая, как после Варфоломеевской ночи я ослушалась ее совета и не рассталась с мужем, и тогда она [114] похвалила меня за это, ибо вскоре наваррец стал католиком. Но сейчас, когда он отошел от католической религии, она не может мне позволить поехать к нему. Но так как я очень настаивала и умоляла ее, она со слезами на глазах сказала, что, если я не вернусь к ней, для нее это будет катастрофой: король подумает, что она заставила меня уехать к мужу, между тем как обещала привезти меня назад. Королева-мать сказала, что я должна оставаться при дворе до возвращения моего младшего брата. Только когда он вернется, меня отпустит.

Мы вернулись в Париж, где нас радостно встретил король, довольный заключенным миром. Однако он отрицательно отнесся к тем преимуществам, которые получили гугеноты по условиям мира, и начал искать предлог, чтобы возобновить войну с гугенотами, как только герцог Алансонский прибудет ко двору. Король не хотел предоставлять гугенотам возможность воспользоваться тем, что в силу обстоятельств им было пожаловано только лишь потому, чтобы заставить моего брата вернуться. Брат же пробыл в Шампани около двух месяцев, так как ему необходимо было отпустить наемников и оставшуюся часть своей армии. Затем он вернулся в Париж со своей свитой. Король принял его с почестями, всем своим видом выражая радость, и приказал подать обильное угощение. При этом присутствовал и Бюсси - Легаст к тому времени [115] был уже мертв, десница Божья покарала его (он был убит, тело же его, напичканное всякими мерзостями, выброшено, а душой завладели демоны, которым он служил своим колдовством и злодейскими поступками). Так мир освободился от этого гения ненависти и раздора. Теперь короля занимала лишь одна мысль — одолеть гугенотов. Потому он решил воспользоваться возвращением моего брата, стремясь поссорить его с гугенотами, но в то же время боясь, как бы я не уехала к мужу. Лицемеря, король обращался с нами (с моим братом и со мной) ласково, устраивал нам пиршества, дабы удержать при дворе. В те дни в Париж приехал месье де Дюрас, посланный моим мужем. Я же все время настойчиво просила короля отпустить меня к мужу, и он, видя, что уже невозможно отказать мне в просьбе, сказал (представляя все так, как будто проявляет ко мне истинную дружбу и стремится удержать при дворе как можно дольше только потому, что я была его украшением), что хочет сам проводить меня до Пуатье, и отправил назад месье де Дюраса, объяснив ему свое намерение.

Однако вопреки своему обещанию король медлил с моей отправкой. У него уже все было готово к началу войны, и он предупредил об этом гугенотов, следовательно, и моего мужа. Чтобы найти предлог для военных действий, распустили слух, что будто католики недовольны выгодными условиями, предоставленными [116] гугенотам при заключении мирного договора в Сансе. Эти слухи распространялись так быстро, что католики начали объединяться при дворе, по провинциям и городам, вовлекая в свои союзы все новых единомышленников и поднимая большой шум. В тайне от короля они хотели избрать своими предводителями Гизов. Только об этом и шли разговоры от Парижа до самого Блуа, где король созвал Генеральные штаты ⁵². В день их открытия он позвал в свой кабинет брата вместе с королевой-матерью и некоторыми членами своего совета и объяснил им, какое значение имела для государства и его авторитета лига, организованная католиками, даже если они решили избрать себе в качестве предводителей Гизов. Король заявил, что предпочитает видеть в этой роли себя и младшего брата. Он также сказал, что у католиков есть основания обижаться на него и что его долг - защитить их от гугенотов. Затем он стал умолять брата, обращаясь к нему как к сыну Франции и доброму католику, помочь ему и советом и делом, ибо речь идет о королевском авторитете и престиже католической религии. При этом он добавил, что, дабы не дать хода действиям этой опасной лиги, он посчитал своим долгом стать во главе ее, демонстрируя тем самым свою приверженность католической религии и препятствуя избранию другого предводителя. Король полагал, что акт об образовании такой лиги подпишет не только он, но и его [117] брат и все принцы, а также сеньоры, губернаторы и другие официальные лица его королевства. Младший брат герцог Алансонский не мог отказать Его Величеству в услуге, целью которой было сохранение католической религии. Король же, убедившись, что брат поможет ему (на что он и рассчитывал), искусно воспользовался этим. Он сразу же приказал принести список членов лиги, первым, как ее предводитель, подписал его и затем попросил подписать эту бумагу брата и всех присутствующих.

На следующий день открылись Генеральные штаты. Король принял во внимание предупреждение епископов Лиона, Амбрена и Вены и других прелатов, находившихся при дворе, о том, что после того, как король присягнул при коронации, всякая другая клятва, данная им еретикам, не имеет силы. Поэтому клятва, которую он дал при коронации, освобождала его от всяких обещаний гугенотам. Сообщив это при открытии Генеральных штатов и объявив войну гугенотам, он отправил к ним своего поверенного Жениссака, который уже несколько дней находился при дворе по поручению моего мужа и который должен был ускорить мой отъезд. При этом король, угрожая ему, сказал, что выдавал свою сестру замуж за католика, а не за гугенота, и просил передать наваррцу, что если тот хочет, чтобы [118] я осталась его женой, он должен перейти в католичество.

Шли приготовления к войне, о ней только и говорили при дворе. Чтобы еще сильнее поссорить моего брата с гугенотами, король ставит его во главе одной из своих армий. Ко мне пришел поверенный мужа с жалобой на грубое обращение с ним короля. Я немедленно отправилась в кабинет королевы-матери, где находился и король, чтобы пожаловаться на то, что меня обманывают, задерживая мой отъезд к мужу. Я напомнила, что вышла замуж не по своей воле — таково было желание короля Карла, моего брата, королевы-матери и его, нашего теперешнего короля. И сказала, что поскольку я вышла замуж за Генриха Наваррского, то они не могут помешать мне разделить его судьбу. Я даже угрожала, заявив, что если они помешают мне это сделать, то я убегу и тем или иным способом уеду к мужу, даже рискуя своей жизнью. На что король ответил: «Сестра, сейчас не время докучать мне вашим отъездом. Да, это так. Я специально оттягивал ваш отъезд, чтобы в конечном итоге не дать вам на него разрешения, ибо с тех пор, как король Наварры стал гугенотом, поездка к нему мне представляется невозможной. Все, что мы с королевой-матерью делаем, — все это для вашего же блага. Я хочу начать войну с гугенотами и искоренить эту презренную религию, которая принесла нам столько горя. Вы моя сестра и католичка, [119] поэтому не может быть и речи о том, чтобы вы оказались в руках гугенотов как заложница. И кто знает, но возможно, чтобы причинить мне непоправимое горе, они захотят отнять у вас жизнь и тем самым отомстить за то зло, которое я собираюсь им сотворить. Нет, нет, вы не поедете к нему! Если же вы попытаетесь убежать, как вы говорите, то вы создадите такую ситуацию, в которой и я, и ваша мать, мы станем вашими врагами и дадим вам почувствовать наше недружелюбие как только сможем. Тем самым вы усугубите положение вашего мужа, а не поможете ему».

Выслушав это, я ушла, чувствуя себя совершенно несчастной, и решила последовать совету придворных, моих друзей и подруг. Они считали, что мне не подобало оставаться при дворе, так враждебно настроенном против моего мужа. Они посоветовали мне, пока будут длиться военные действия, побыть где-нибудь вне двора и даже, что выглядело весьма достойно, найти какой-нибудь предлог покинуть королевство — отправиться на богомолье или же посетить кого-нибудь из своих родственников. Принцесса де Ла Рош-сюр-Йон, которая была на этом совете, высказалась за мой отъезд на лечебные воды в Спа. Мой брат привел на совет Мондусе — посланника короля во Фландрии. Он только что вернулся оттуда и рассказал королю, как страдали фламандцы от того, что король Испании узурпировал власть во Фландрии и господствовал там вместо короля [120] Франции, что в душе они оставались французами и что все с нетерпением ожидали его. Но видя, что король не обратил никакого внимания на это сообщение и что в голове у него только гугеноты, которым он хотел выразить свое недовольство за помощь герцогу Алансонскому, Мондусе больше ничего ему не сказал, а обратился к моему брату, который по своей природе был настоящим Пирр усом ⁵³, рожденным участвовать только в великих, и рискованных делах. Брат сразу же загорелся желанием совершить эту операцию, она ему нравилась, тем более что он не усматривал в ней ничего несправедливого, кроме желания присоединить к Франции то, что было узурпировано королем Испании ⁵⁴. Мондусе перешел на службу к герцогу Алансонскому, который принял решение отправить его во Фландрию якобы в качестве сопровождающего принцессу де Ла Рош-сюр-Йон, которая уезжала на воды в Спа. Видя, что все придворные искали какой-нибудь предлог для меня, чтобы я на время войны могла покинуть Францию (одни говорили, что надо поехать в Савойю, другие — в Лотарингию, третьи — в Сен-Клод, а иные, что надо посетить собор святой Богоматери в Лоретт), Мондусе сказал тихонько моему брату герцогу Алансонскому: «Месье, если бы королева Наваррская могла придумать какую-нибудь болезнь, которую можно полечить на водах в Спа, куда отправляется принцесса де Ла Рош-сюр-Йон, это было бы очень кстати [121] для вашей операции во Фландрии». Брат одобрил эту идею и обрадовался своей выдумке так, что воскликнул: «О королева! Нет лучшего предлога, вы несомненно должны поехать на воды в Спа, куда отправляется принцесса де Ла Рош-сюр-Йон. Не так давно я видел у вас на руке рожистое воспаление. Надо сказать, что врачи давно уже предписали вам эти воды, но погода была неподходящей, а сейчас наступил благоприятный сезон. Пойдите к королю и добейтесь от него разрешения на эту поездку».

Герцог Алансонский не все сказал, что было у него на уме, в присутствии этой компании, в которой находился месье Карл II, кардинал Бурбон, сторонник Гиза и испанского короля, он боялся выдать себя. Я же сразу поняла, что он имел в виду планы относительно Фландрии, о чем нам обоим незадолго до того говорил Мондусе. Все собравшиеся поддержали предложение моего брата, а принцесса де Ла Рош-сюр-Йон, очень меня любившая, была несказанно рада и пообещала сопровождать меня в поездке и вместе со мной пойти к королеве, чтобы поддержать меня в разговоре с ней. На следующий день я пошла к королеве-матери и рассказала ей, насколько мне неприятно и горестно, что мой муж воюет с королем Франции, а я нахожусь так далеко от него, между тем как во время этой войны мне не следует оставаться при дворе. В противном случае мне не избежать одной из двух бед: либо [122] мой муж подумает, что мне так нравится, и тогда я не смогу быть ему полезной, как того требует долг, либо король Франции начнет подозревать меня в том, что я рассказываю обо всем происходящем своему мужу. И то и другое было бы для меня настоящим бедствием. Я стала умолять королеву-мать подумать и согласиться с тем, что лучше всего для меня покинуть двор. Врачи неоднократно рекомендовали мне лечебные воды Спа по причине рожистого воспаления на руке - болезни, которой я подвержена. Сезон как раз благоприятен для этой цели. Мне казалось, что если она одобрит мое намерение, то путешествие будет весьма своевременным. Тогда я смогла бы покинуть не только двор, но и вообще Францию, тем самым доказывая мужу, что я не могу быть с ним по причине недоверия короля и не могу находиться там, где против него ведут войну. Я высказала надежду, что со временем королева-мать с присущей ей осторожностью все устроит так, что мой муж заключит мир с королем Франции и между ними установятся хорошие отношения. Я же буду ждать эту добрую весть, чтобы затем, получив у нее и у короля разрешение, поехать к мужу. В моем путешествии в Спа, добавила я, меня любезно согласилась сопровождать принцесса де Ла Рош-сюр-Йон. Королева-мать одобрила мое намерение и сказала, что чувствует большое облегчение оттого, что я последовала совету своих друзей. И добавила, что плохой совет, который [123] дали королю епископы,— не выполнять своих обещаний и расторгнуть все договоры, которые она заключила от его имени,— доставил ей немало огорчений. Она видела, как король удалял из королевского совета самых лучших, самых способных и самых верных своих подданных. Но вместе с тем то, что я сказала, произвело на мать сильное впечатление, а именно, что, оставаясь при дворе, я не могла избежать одной из двух бед: либо моему мужу это не понравится, и он станет ко мне плохо относиться, либо король Франции начнет меня подозревать в том, что я обо всем предупреждаю своего мужа. Королева-мать пообещала убедить короля в необходимости этого путешествия, что она и сделала. После этого со мной беседовал король, не проявляя ни малейшего гнева, довольный, что ему не пришлось меня долго уговаривать не уезжать к мужу, которого он ненавидел как никого на свете. Он приказал отправить послание дону Хуану Австрийскому, который был представителем короля Испании во Фландрии, прося его выдать мне необходимый пропуск для свободного проезда в страну, находящуюся под его властью. Это было необходимо для проезда по Фландрии до города Спа, находившегося на землях епископства Льежского.

Мой муж поверил ей, отдалился от меня и начал скрытничать, чего раньше никогда не было; ибо что бы ни приходило ему в голову, он говорил обо всем со мной свободно, как с сестрой, зная, что я нисколько его ни к кому не ревновала, желая лишь, чтобы он был доволен. Теперь же я увидела, что то, чего я больше всего опасалась, произошло, я лишилась его искренности, которая всегда была в наших отношениях. Недоверие, которое убивает близость, лежит в основе ненависти, идет ли речь о родственниках или друзьях. Если бы я могла отвлечь моего брата от любви к мадам де Сов, то у Легаста не было бы повода для грязных уловок. Я использовала все средства, какие только могла, чтобы отвлечь брата, но это сослужило службу другому человеку, который не был так ослеплен любовью и опутан хитростями таких ловких людей.

Мой брат, который во всем верил только мне, не смог взять себя в руки ради своего и моего спасения, настолько сильно было влияние и очарование этой Цирцеи, которой помогал дьявольский ум Легаста. В результате, [87] чтобы извлечь пользу из моих слов, брат передавал их этой женщине. Что можно скрыть от того, кого любишь? Она ожесточилась против меня и с еще большей охотой служила умыслу Легаста. Чтобы отомстить мне, она все сильнее настраивала моего мужа против меня так, что он со мной почти не разговаривал. Он возвращался очень поздно и, чтобы избегать меня, по совету мадам де Сов, старался находиться при королеве-матери при ее пробуждении. Там же обязана была быть и мадам де Сов, и после он весь день проводил вместе с ней. Мой брат прилагал не меньше усилий, домогаясь ее. Она же давала понять каждому из них, что любит только его. Это, однако, не уменьшало их ревности, а лишь увеличивало угрозу разрыва их дружеских связей и моего краха.

В Авиньоне мы пробыли долго, затем совершили большое путешествие по Бургундии и Шампани, потом отправились в Реймс, чтобы присутствовать при бракосочетании ⁴⁵ короля. Оттуда вернулись в Париж, где ситуация складывалась следующим образом. Интриги, которые плел Легаст, развивались в таком направлении, чтобы поссорить нас и погубить наш брак. Находясь в Париже, мой брат приблизил к себе Бюсси ⁴⁶, очень уважая его, как тот того и заслуживал. Он постоянно был при моем брате и следовал за мной, так как мы с братом почти всегда были вместе. При этом брат приказал всем своим слугам [88] относиться ко мне с таким же почтением, как и к нему. Все порядочные и милые люди из его окружения выполняли это с таким повиновением, что оказывали мне не меньше услуг, чем ему. Ваша тетя ⁴⁷, видя это, часто говорила мне, что этот прекрасный союз брата и меня напоминал ей время месье Орлеанского, моего дяди, и мадам де Савуа, моей тети.

Легаст, который был последним мерзавцем нашего времени, давал этому совсем другое объяснение, думая, что судьба предоставила ему прекрасное средство побыстрее достичь своих целей. С помощью мадам де Сов, войдя в доверие к моему мужу, он пытался всеми способами убедить его, что Бюсси служит мне. Однако он увидел, что ему ничего не удастся, ибо его люди, которым было доверено наблюдать за мной, не могли ничего плохого сказать о моем поведении. Тогда он обратился к королю, которого легче было убедить, так как он уже плохо относился ко мне и к моему брату. Наша дружба казалась ему подозрительной и мерзкой, и он ненавидел Бюсси, который раньше следовал за ним, а потом бросил его и посвятил себя служению моему брату. Это приобретение настолько же добавило славы моему брату, насколько и зависти нашим врагам, так как за весь век не было человека, который бы обладал его качествами — изяществом и умом.

[89] Некоторые говорили мне, что если, подобно философам, верить в переселение душ, то, несомненно, душа моего брата Карла переселилась в тело Бюсси. Король, которому все это донес Легаст, беседовал по этому поводу с королевой-матерью, призывая ее поговорить с моим мужем, чтобы рассердить его, как это ей удалось в Лионе. Но она, не видя оснований для этого, отказалась, сказав ему: «Я не знаю, что за головотяпы внушают вам такие мысли. Моя дочь несчастна, так как родилась в такой век. В наше время мы свободно разговаривали со всеми и все добропорядочные люди из окружения короля вашего отца, а также месье Дофин и месье Орлеанский, ваши дяди, были обычно в комнате мадам Маргариты, вашей тети, и в моих покоях. Никто не находил это странным, да ничего странного и не было. Бюсси видит мою дочь в присутствии вас, ее мужа, и всех людей из его окружения в своей комнате, а не тайком, при закрытой двери. Бюсси прекрасный человек и первый придворный. Что можно сказать еще? Знаете ли вы что-нибудь другое? В Лионе, поддавшись клевете и под вашим нажимом, я нанесла ей большое оскорбление, которое, я думаю, она не забудет всю свою жизнь». Удивившись, король сказал: «Но, мадам, я говорю об этом лишь со слов других». На что она ответила: «Кто эти другие, сын мой? Это люди, которые хотят вас поссорить с вашей семьей». Когда король ушел, она передала мне содержание их беседы [90] и добавила: «Вы родились в презренное время». И позвав мадам де Дампьер, она начала обсуждать с ней развлечения, подготовка к которым шла в это время.

Легаст, видя, что его заговор раскрыт и что огонь не возник там, где он этого желал, обратился к некоторым дворянам, из свиты моего мужа (бывшие компаньоны Бюсси как лица благородного происхождения еще находились у него на содержании). Некоторые из них ненавидели Бюсси, завидуя его продвижению и славе. Завистливая ненависть этих людей сопровождалась большим усердием, которое они проявляли на службе новому хозяину, это усердие прикрывало их зависть. Однажды поздно вечером, выходя из спальни Бюсси, они решили его убить. Так как благородные люди, которые были при моем брате, уже давно привыкли сопровождать Бюсси, негодяи знали, что при нем будет не менее 25 или 20 человек и что, несмотря на то, что он только что был ранен в правую руку, сражаясь с Сен-Фалем, и не мог носить шпагу, самого его присутствия будет достаточно, чтобы удвоить мужество сопровождавших его лиц. Опасаясь этого и желая обеспечить успех своего дела, они решили под прикрытием ночи напасть на него с двумя или тремястами человек. Легаст, который командовал полком гвардейцев, предоставил им солдат. Они разбились на пять или шесть групп и расположились на ближайшей к дому Бюсси улице, по которой он должен был [91] проходить. Они напали на него ночью. После залпов из аркебуз, которых хватило бы не то что на 15 или 20 человек, а на целый полк, солдаты перешли к рукопашному бою с его отрядом, стараясь в темноте не упустить Бюсси и отличить его по перевязи светлого цвета, на которой покоилась его правая рука. Этот опознавательный знак был очень кстати для них, и сам этот факт воодушевлял нападавших. Бюсси же сопровождала маленькая группа благородных людей, которую ни эта неожиданная встреча, ни страх перед темнотой не лишили мужества и хладнокровия. Проявляя бесстрашие и любовь к своему другу, с помощью оружия они провели его до самого дома, не потеряв при этом почти никого из этих сеньоров.

Только один дворянин, близкий к Бюсси, незадолго до того раненный в руку и ходивший с такой же, но более скромной перевязью, был подвергнут нападению. Имея приказ не пропустить человека с перевязью, все солдаты бросились в исступлении на этого бедного дворянина, думая, что это Бюсси, и убили его, оставив на улице.

Другой, итальянский, сеньор, который служил у моего брата, в начале стычки был ранен. Охваченный ужасом, весь окровавленный, он бросился бежать к Лувру и с криками, что убивают Бюсси, проник в комнату брата. Услышав крики, тот проснулся и тотчас же решил отправиться к месту стычки. К счастью, я еще не спала, и моя комната была рядом с комнатой [92] брата. Я услышала, как этот человек, поднимаясь к брату, истошным голосом выкрикнул страшную новость. Так же быстро, как и он, я поднялась и побежала в комнату брата, чтобы помешать ему выйти на улицу; кроме того, я отправила слугу к королеве-матери, умоляя ее прийти к брату и задержать его. Я знала, что во всех других случаях он бы ко мне прислушался, но теперь сильное страдание настолько вывело его из себя, что без всякого рассуждения он бы бросился навстречу любой опасности, чтобы отомстить за друга. Мы удержали его с большим трудом. Королева-мать доказала ему, что нет никакой надобности выходить ночью одному, ибо темнота прикрывает всякую гнусную выходку. Легаст, этот злобный человек, очевидно, организовал это покушение специально, чтобы вынудить брата выйти на улицу и втянуть его в какой-нибудь инцидент. Сначала эти слова не возымели действия — в таком отчаянии был мой брат. Однако королева-мать, используя весь свой авторитет, остановила его и приказала, чтобы его не выпускали из дома.

Бюсси, которого Бог чудесным образом уберег от этой опасности и которого это происшествие нисколько не разволновало, так как страх ему был неведом (он был рожден для того, чтобы наводить ужас на своих врагов, приносить славу своему господину и быть надеждой своих друзей), вернулся в свои покои. Внезапно он подумал, что его господин находится [93] в ужасном состоянии, если новость об этом происшествии дошла до него в неверном освещении, и, опасаясь, как бы из-за этого он не попался в сети своих врагов (как, несомненно, и было бы, если бы королева-мать не удержала его от этого), сразу же отправил одного из своих друзей рассказать моему брату, как все было на самом деле. Когда же наступил день, Бюсси, не опасаясь своих врагов, отправился в Лувр с таким бравым и радостным видом, словно это покушение было просто приятным турниром. Мой брат, который был рад видеть его живым, но в равной степени раздосадованный и полный жаждой мщения, очень переживал оскорбление, которое было нанесено ему врагами, захотевшими лишить его самого достойного и самого храброго слуги, какого только мог иметь принц. Он хорошо знал, что Легаст напал на Бюсси, а так как последний был ранен, то не мог отразить атаку.

Моя мать, самая опытная и самая осторожная из королев, знала, что за все этим стояло, и, предвидя, что враги в конце концов смогут поссорить ее двух детей, посоветовала своему сыну, чтобы подобное не повторилось, на какое-то время удалить Бюсси с королевского двора. На что мой брат согласился, уступая и моей просьбе, хорошо понимая, что если Бюсси останется, Легаст постоянно будет держать его под прицелом и использовать в качестве прикрытия для своего коварного [94] замысла, который состоял в том, как я уже говорила, чтобы поссорить моего младшего брата с моим мужем, что он уже пытался сделать ранее. Бюсси, для которого желание его господина было законом, уехал в сопровождении самых храбрых дворян, которые служили королю. Легаст ничего не знал об этом отъезде. В это же самое время мой муж однажды ночью почувствовал сильнейшую слабость и пробыл без сознания в течение часа (что, как я думаю, было вызвано излишней активностью его отношений с женщинами, ибо раньше с ним ничего подобного не случалось). Пока он болел, я прислуживала ему и ухаживала за ним, как того требовал от меня долг. Он был так мною доволен, что всем меня расхваливал, говоря при этом, что, если бы я не заметила его состояния и не прибежала сразу, позвав на помощь придворных, он бы умер. По этой причине я стала ему намного дороже. Эта история укрепила мою дружбу с мужем и с моим братом. Оба всегда считали, что я —- причина этой дружбы и что я была для них естественным бальзамом, который укрепляет ослабевшее тело подобно тому, как в природе под воздействием живительных соков оживает расчлененная змея. Стараясь реализовать свой первоначальный губительный замысел, Легаст решил придумать какой-нибудь новый способ поссорить меня с мужем. По наущению Легаста король потребовал от королевы, чтобы она рассталась с принцессой Шанжи, милой и добродетельной [95] девушкой, которую она очень любила и которая выросла вместе с ней. Ту же самую мысль он внушил и моему мужу, который потребовал, чтобы я распростилась с мадмуазель Ториньи, которую любила больше всех. При этом не приводилось никаких доводов, кроме того, что не следует оставлять при молодых принцессах девушек, с которыми они связаны нежной дружбой.

Поддавшись убеждениям этого дурного человека, король несколько раз беседовал с моим мужем на эту тему. Муж прекрасно понимал, что, сделав это, он причинит мне большую неприятность, о чем и сказал королю. Если я любила Ториньи, то у меня на то были серьезные основания. Помимо того, что она выросла со мной и моей сестрой, королевой Испании ⁴⁸, она была очень умна. Во время заточения моего мужа в Венсеннском замке она оказывала ему всяческие услуги. Он проявил бы большую неблагодарность, если бы забыл об этом. Кроме того, он еще раньше заметил, как Ее Величество ценила эту девушку. Какое-то время король отбивался таким образом. Но наконец, когда Легаст, продолжая давить на короля, заявил, что не будет его любить, если на следующий же день он не избавит меня от Ториньи, король, к великому своему сожалению, как он мне потом сказал, вынужден был приказать мне расстаться с Ториньи. Во мне это вызвало такую горечь, что я не смогла удержаться от слез, что ясно показало ему, [96] какую неприятность он мне причинил. При этом я старалась разъяснить ему, что больше всего мне неприятно не то, что меня лишали девушки, которая с самого моего детства прилежно служила мне, и все знали, как я ее любила, а то, что ее внезапный отъезд нанесет ущерб моей репутации.

Мой муж не внял этим доводам из-за обещания, которое дал королю. Мадмуазель Ториньи уехала в тот же день к своему кузену месье Шастелас.

Я была так оскорблена этим недостойным поступком, совершенным вслед за многими другими по отношению ко мне, что, не будучи в силах преодолеть душевную боль, охватившую меня, и пренебрегая всякой осторожностью, предалась своему горю и не старалась сохранять близость с моим мужем. И в результате того что Легаст и мадам де Сов все время стремились отдалить его от меня, а я со своей стороны сама отдалялась, мы с ним больше не спали в одной комнате и не разговаривали. Вскоре после этого несколько добропорядочных приближенных моего мужа открыли ему глаза на то, каким образом его подвели к краху, стараясь поссорить с моим братом и со мной, дабы разлучить его с теми, на поддержку которых он мог рассчитывать, чтобы затем пренебречь им. Уже и король (Генрих III) стал относиться к нему с презрением. Они уговорили моего мужа поговорить с моим братом (герцогом Алансонским), жизнь которого после [97] отъезда де Бюсси не изменилась к лучшему, так как Легаст продолжал чинить ему всякие гадости. Они оба знали, что были в немилости, что при дворе правил один лишь Легаст и что если они хотели чего-либо добиться у короля, им нужно было прежде обращаться к этому фавориту. Если они просили о чем-нибудь, то получали презрительный отказ. Если же кто-либо становился их слугой, тотчас же этот человек попадал в опалу и должен был претерпевать тысячу невзгод. Видя, что в этой обстановке их ждет неминуемая гибель, они решили объединиться и покинуть королевский двор, чтобы, имея общих друзей и слуг, попросить у короля жалованье, достойное их положения. У моего брата (герцога Алансонского) до сих пор не было своих земель, и он довольствовался лишь небольшим пособием, выплачиваемым ему тогда, когда на это соглашался Легаст. Мой муж не мог пользоваться своими землями в Гиени, так как ему не разрешалось ездить ни туда, ни в другие его владения.

Когда это решение было принято, мой младший брат рассказал мне обо всем. Теперь они были вместе, и он очень хотел, чтобы я помирилась с мужем, и просил меня забыть все плохое, что было раньше. Мой муж сказал ему, что очень сожалеет обо всем и знает о коварстве наших врагов. Но он обещал любить меня и не причинять мне больше никаких неприятностей. Со своей стороны он просил меня любить его и помогать ему во всех делах в его [98] отсутствие. Они договорились, что герцог Алансонский уедет первым, спрятавшись в коляске, а через несколько дней мой муж, делая вид, что отправляется на охоту, последует за ним. При этом они оба выразили сожаление, что не могут увезти меня с собой. Однако они заверили, что своим поступком не хотят доставить мне неприятности и вскоре докажут, что в их намерения не входило вводить Францию в смуту, но их желанием было добиться условий жизни, достойных их положения, и обеспечить себе безопасность. Ибо во время всех невзгод они постоянно опасались за свою жизнь то ли потому, что они действительно находились в опасности, то ли те, кто желали краха нашей семье, постоянно держали их в тревоге, посылая им бесконечные предупреждения.

Когда наступил вечер, перед ужином, мой брат, надев новый, не знакомый никому из придворных, плащ и натянув его до самых глаз, вышел в сопровождении одного из своих слуг и, не узнанный, отправился пешком до входа в Сент-Оноре, где его поджидал Симье ⁴⁹ с коляской, которую они попросили у одной дамы. Брат сел в коляску и добрался до условленного места, находившегося в четверти лье от Парижа. Здесь он нашел лошадей и ожидавшего его слугу. Проделав путь еще в несколько лье, он добрался туда, где его ожидали двести или триста верных слуг с лошадьми.

После всего этого мы прибыли в Сен-Жермен, где долго оставались из-за болезни короля. В течение некоторого времени мой брат герцог Алансонский делал все, чтобы постараться быть мне приятным и установить со мной такие же дружеские отношения, какие были у меня с королем Карлом. Так как брат вырос вне двора, мы до этого с ним почти не виделись и не были близки. Наконец, [72] убедившись, что он относится ко мне с услужливостью, покорностью и симпатией, я приняла решение любить его и интересоваться всем, что его касается, однако с тем условием, что это будет не в ущерб моей дружбе с королем Карлом, моим добрым братом, которого я во всем почитала. И он, мой брат герцог Алансонский, благоволил ко мне до конца своей жизни.

В это время болезнь короля Карла все прогрессировала, а гугеноты не переставали справляться о его состоянии, не оставляя мысли увезти со двора моего брата герцога Алансонского и моего мужа Генриха Наваррского. На этот раз я ничего об этом не знала. Но, слава Богу, Ла Моль открыл все королеве-матери незадолго до того дня, когда отряды гугенотов должны были прибыть и расположиться рядом с нами. Мы вынуждены были уехать в два часа в Париж, увозя короля Карла на носилках. Королева-мать посадила в свою коляску моего брата и моего мужа, с которыми и на этот раз обращалась мягко и осторожно, а король поехал в Венсеннский лес, откуда ему было запрещено выезжать ³³. Время все усиливало недуг короля и давало новые поводы для недоверия и недовольства моим братом и моим мужем. Этому, я думаю, очень способствовали ухищрения тех, кто всегда желал краха нашего дома.

Это недоверие зашло так далеко, что маршалы де Монморанси и де Коссе стали пленниками Венсеннского замка, а Ла Моль и граф [73] де Коконас поплатились своей жизнью ³⁴. Дела обстояли так, что решено было послать нарочных, чтобы выслушать моего брата и моего мужа. Мой муж, не имея рядом никого, кто бы мог помочь ему советом, попросил меня составить в письменной форме его ответ, дабы тем самым не нанести вреда ни себе, ни кому-либо. С Божьей помощью я так хорошо это сделала, что муж остался очень доволен, а нарочные удивлены его осведомленностью. Видя, что после смерти Ла Моля и графа де Коконаса они постоянно чувствовали себя виноватыми, да так, что опасались за свою жизнь, я решилась (тем более что была в большой милости у короля Карла), чтобы спасти им жизнь, испытать свою судьбу и освободить их. Так как я беспрепятственно въезжала в замок и выезжала из него в своей коляске и при этом стража не заглядывала вовнутрь и не заставляла моих женщин приоткрывать лица, я решила переодеть одного из них в женское платье и таким образом вывезти. Оба они не могли уехать по той причине, что гвардия очень хорошо за ними следила. Но было достаточно одному из них оказаться на свободе, чтобы сохранить жизнь и другому. Но они никак не могли договориться, кто же из них поедет со мной, так как каждый хотел скорее покинуть замок и освободиться. В результате мой замысел не был претворен в жизнь. Но Бог поправил ситуацию, однако прискорбным образом лишив меня короля Карла, который был опорой [74] всей моей жизни, братом, дарившим мне лишь добро и оберегавшим от преследований со стороны другого брата герцога Анжуйского. Короче, я потеряла в нем все, что могла потерять ³⁵.

После того как произошло это несчастье — катастрофа для меня и для Франции, — мы отправились в Лион навстречу королю Польши герцогу Анжуйскому. Он все еще, как и раньше, находился под влиянием Легаста. Следуя советам этого опасного человека, которого он оставил во Франции, чтобы тот защищал его интересы, Генрих стал испытывать сильнейшую зависть к своему брату герцогу Алансонскому, считая весьма подозрительным и вызывающим раздражение его союз с моим мужем. При это он считал, что я была связующим звеном этого союза и единственным средством поддержания этой дружбы. Он полагал, что самыми подходящими способами разрушить этот союз были, с одной стороны, поссорить меня с моим мужем, а с другой — сделать так, чтобы мадам де Сов, с которой оба они — мой муж и мой брат герцог Алансонский — были в хороших отношениях, повела дело так, чтобы они стали противниками. Этот отвратительный замысел — источник и причина стольких неприятностей, недоразумений и бед для нас с братом - проводился в жизнь с необычайной хитростью, враждебностью и изобретательностью.

Некоторые считают, что Бог покровительствует [76] в особенности великим и незаурядным умам и что с помощью добрых гениев он предупреждает обо всем хорошем или плохом, что им уготовано. К таким людям, несомненно, относилась моя мать. Доказательством тому могут служить многие случаи. Ночью накануне злополучного турнира она видела во сне покойного короля, моего отца, раненного в глаз, как это и случилось. Проснувшись, она стала настойчиво упрашивать его не участвовать в тот день в турнире, а лишь наблюдать за поединком. Однако неумолимая судьба не дала услышать этот совет королю. Каждый раз, когда мать теряла кого-нибудь из своих детей, она видела во сне огромное пламя. При этом она восклицала: «Боже, сохрани моих детей!» И тотчас же слышала печальную новость, предзнаменование, которое пережила во сне. В Меце, когда из-за чумной лихорадки и мучивших ее язв мать была в тяжелейшем состоянии (эту заразу она подхватила, посещая многочисленные в этом городе женские монастыри, в которые незадолго до того проникла эта болезнь), Бог чудесным образом защитил ее, возвратив здоровье, в котором она так нуждалась, с помощью бдительности месье Касте-лана, ее врача. Этот новый эскулап доказал тогда, что прекрасно владеет своим искусством. Моя мать была в бреду, вокруг ее постели постоянно находились король Карл, мой брат, моя сестра и брат герцог Анжуйский, а также члены королевского совета, множество [77] дам и принцесс. Все они считали ее безнадежной. В бреду, словно наблюдая битву при Жарнаке, она восклицала: «Смотрите, как они бегут! Мой сын побеждает! Ах, Боже мой! Поднимите моего сына! Он на земле! Видите, видите, там на хворосте лежит принц де Кон-де! Он мертв!» Все придворные считали, что она бредит и что, зная, что мой брат герцог Анжуйский выигрывает битву, она чувствует это. Следующей ночью месье де Лосс принес ей эту новость как нечто очень желанное, в чем видел свою заслугу. На что мать сказала ему: «Какая досада, что вы меня разбудили. Я уже это знаю, ведь вчера ночью я это видела во сне». Тогда все вынуждены были признать, что это был не болезненный бред, а особое предупреждение, которое Бог посылает прославленным и избранным. История знает много случаев подобных предвидений, которые посылались Богом древним язычникам, как, например, призрак Брута и другие, на которых я не буду останавливаться, так как в мои намерения входит не украшать мемуары, а лишь повествовать правду и быстро продвигаться в описании событий, чтобы вы скорее узнали обо всем. Я не считаю себя достойной таких Божественных предупреждений, однако, чтобы отблагодарить Господа за его милости и тем самым чтобы каждый смог бы восхвалить его за чудесные проявления его могущества, доброты и милосердия, которые он соблаговолил совершить в отношении меня, [78] я должна признать, что никогда сигналы о каком-либо происшествии — мрачном или счастливом — не доходили до меня без того, чтобы я не получала о них какое-нибудь предупреждение во сне или как-то иначе. Так что я могу сказать стихами: «О добре ли, о зле мне придет указанье». Такое «указанье» я получила во время прибытия короля Польши герцога Анжуйского. Королева-мать поехала ему навстречу, и пока они обнимались и приветствовали друг друга, несмотря на то, что стояла жаркая погода и все задыхались от сутолоки, меня вдруг охватила такая сильная дрожь, что тот, кто меня сопровождал, заметил это. Я с большим трудом скрыла свое состояние, когда король, оставив королеву-мать, приблизился ко мне для приветствия. Это предзнаменование кольнуло меня в самое сердце. Однако прошло несколько дней, но король еще не проникся ненавистью ко мне и тем злым умыслом, который хитрый Легаст сумел ему внушить с помощью сфабрикованных против меня донесений. В этих донесениях он сообщал, что после смерти короля Карла в отсутствие короля Польши я встала на сторону моего брата герцога Алансонского и что благодаря моим усилиям они с моим мужем очень сблизились. Этим самым он подстерегал случай, чтобы осуществить свое намерение и навредить дружбе между моим братом герцогом Алансонским и моим мужем, одновременно ссоря нас с мужем и ссоря их обоих на [79] почве ревности из-за мадам де Сов, которую они оба любили. Однажды после обеда королева-мать вошла в свой кабинет, чтобы написать несколько длинных писем. Мадам де Невер, ваша кузина, мадам де Рец, а также ваша кузина ³⁶ Бурдей и мадам Сюржер спросили меня, не хочу ли я прогуляться по городу. При этом мадмуазель де Монтиньи, племянница мадам д'Юзес, заметила, что в аббатстве Святого Петра прекрасный монастырь. Мы решили туда пойти. Мадмуазель де Монтиньи попросила нас взять ее с собой, так как в монастыре жила ее тетка, а вход в монастырь девушкам был разрешен только со старшими. Когда мы садились в коляску, к ее дверцам подскочили Лианкур, первый оруженосец короля, и Камий. Нас было шестеро, так как со мной были моя фрейлина мадам де Кюртон и де Ториньи. Тем не менее они держались за дверцы как могли, и при этом зубоскалили и паясничали, говоря, что хотят посмотреть на хорошеньких монашенок. Присутствие мадмуазель де Монтиньи, которая не была нашей родственницей, и этих двух шутов, доверенных лиц короля, было, как я считаю, покровительством Бога, желавшего защитить меня от клеветы ³⁷.

Мы поехали в этот монастырь, и моя коляска, которую легко узнать, так как она [80] обшита желтым бархатом и отделана серебром, ждала нас на площади, по краям которой расположились дома многих дворян. В то время, когда мы находились в монастыре Св.Петра, король в сопровождении моего мужа, сеньора д'О ³⁸ и толстого Рюффе ³⁹ отправился навестить больного Келюса ⁴⁰. Проезжая через площадь и видя мою пустую коляску, король обернулся к моему мужу и сказал: «Вон коляска вашей жены, а вот дом Биде» (так называли того, кто был в услужении вашей кузины, в то время он был болен). Король приказал толстому Рюффе, как раз подходившему для такой хитрости, поскольку он был другом Легаста, пойти туда и посмотреть. Никого не найдя там, однако не желая, чтобы эта истина стала известна королю (Генриху III ⁴¹), он сказал ему громко в присутствии моего мужа: «Птички там были, но уже улетели». Этого было достаточно, чтобы дать пищу для обсуждений, которым король предавался по дороге до самого дома моего мужа. Наводя его на определенную мысль, этот факт мог вызвать у него ревность и породить плохое мнение обо мне. Однако мой муж, проявляя доброту, понимание и ненавидя всем сердцем подобные уловки, легко разобрался, с какой целью все [81] это делается. Король поспешил вернуться раньше меня, чтобы сообщить королеве-матери результаты выдумки и заставить ее нанести мне оскорбление. У них было достаточно времени, чтобы подготовить этот злой выпад. Королева-мать очень странно об этом говорила в присутствии моих фрейлин, частично веря в это, частично, чтобы доставить удовольствие своему сыну, которого обожала. Вернувшись домой и не о чем не подозревая, я отправилась в свою комнату со всеми придворными, которые сопровождали меня в монастырь Святого Петра. Там я нашла моего мужа, который, едва увидев меня, рассмеялся и сказал: «Идите к королеве-матери. Я убежден, что вы вернетесь от нее разгневанная». Я спросила его, почему и в чем, собственно, дело. Он ответил: «Я ничего вам не скажу, но достаточно того, что я ни во что такое не верю, потому что все это выдумки, чтобы нас с вами поссорить и тем самым положить конец нашей дружбе с вашим братом».

Видя, что я ничего более он него не узнаю, я отправилась к королеве-матери. Войдя в зал, я нашла там месье де Гиза, который, не будучи огорченным тем, что в нашем доме назревает раздор, надеялся собрать осколки разбитого корабля. Он сказал мне: «Я жду вас здесь, чтобы предупредить о том, что король приписывает вам опасное милосердие». И он передал мне все, что узнал от месье д'О, который, будучи большим другом вашей кузины, [82] просил обо всем нас предупредить. Я вошла в комнату королевы-матери, однако там ее не было. Я увидела мадам де Немур ⁴², а также других принцесс и фрейлин, которые сказали мне: «Боже мой, мадам, королева-мать так разгневана на вас. Мы не советуем вам являться к ней». «Нет, — ответила я,— если я сделала то, о чем ей рассказал король, мне надо с ней поговорить и все прояснить. Я совершенно невиновна». Я вошла в ее кабинет, который был отделен от соседней комнаты деревянной перегородкой так, что было слышно все, что в ней говорилось. Как только королева-мать меня увидела, она начала метать громы и молнии, говоря то, что можно сказать в таком сильном гневе. Я старалась рассказать ей всю правду, говоря, что нас было 10 или 12 человек, умоляла ее расспросить их и верить не тем, кто мне близок или связан со мной дружбой, но людям далеким от меня, как мадмуазель де Монтеньи, а также Лианкур и Камий, которые зависели только от короля. Однако она не желала внимать ни голосу правды, ни голосу разума, отказываясь выслушать их, так как находилась во власти лжи и во всем потакала сыну, которого обожала. Она продолжала кричать и угрожать мне. Тогда я сказала, что так называемое «опасное» милосердие приписано мне королем. Королева-мать еще больше вышла из себя и стала утверждать, что меня заметил ее слуга, проходивший там. Видя, что подобное утверждение слишком грубо и что я [83] это понимаю и чувствую себя бесконечно оскорбленной королем, она еще больше обозлилась и продолжала кричать. Все это хорошо было слышно в соседней комнате.

Огорченная подобным оскорблением, я отправилась к мужу, который спросил: «Ну что? Все так и было, как я сказал?» И видя, в каком я нахожусь состоянии, добавил: «Не беспокойтесь, Лианкур и Камий будут в комнате короля при его отходе ко сну и расскажут ему о неприятности, которую он вам причинил. Я убежден, что завтра же королева-мать поспешит помириться с вами». На это я ответила, что публично оскорблена и не могу простить тех, кто меня оскорбил. «Однако все эти оскорбления — ничто по сравнению с тем злом, которое хотели мне причинить, пытаясь поссорить с вами». И муж успокоил меня, сказав: «Слава Богу, им это не удалось благодаря Богу и вашему хорошему характеру, но из этого зла надо извлечь добро. Пусть эта история послужит предупреждением для нас обоих и научит быть бдительными, ведь король может придумать еще что-нибудь, чтобы нас поссорить. Надо полагать, что, поскольку он имеет такое намерение, он не остановится, пока не сумеет нарушить нашу с вашим братом дружбу». Тут пришел мой брат, и они оба дали новую клятву продолжать дружбу. Но какая клятва бывает действенна в любви?

На следующее утро один итальянский банкир, который обслуживал моего брата, [84] пригласил его, моего мужа и меня, нескольких принцесс и фрейлин отобедать в его прекрасном городском саду. Я, как всегда сохраняя уважение к королеве-матери (когда, будучи девушкой, жила при ней, и, будучи замужней женщиной, никогда никуда не отлучалась, не спросив у нее на то разрешения), нашла ее в зале (она вернулась с мессы) и спросила у нее позволения пойти на это пиршество. Она сделала мне публичный отказ, сказав, что я могу идти куда хочу и что ее это не интересует. Насколько это оскорбление было воспринято мною мужественно, могут судить те, кто, как вы, знает мой характер. Пока мы были на этом пиршестве, король, поговорив с Лианкуром и Камнем, а также с мадмуазель де Монтиньи, признал ошибку, которую совершил благодаря лукавому Рюффе. Он захотел исправить положение так же быстро, как его испортил. Он подошел к королеве-матери, признался ей во всем и попросил уладить все так, чтобы я не стала ему врагом. При этом он очень опасался, зная, что я наделена разумом, как бы я не догадалась о его дальнейших замыслах.

Когда мы вернулись с обеда, пророчество моего мужа оказалось реальным. Королева-мать пригласила меня в свой кабинет, который примыкал к кабинету короля. Там она мне сказала, что все знает и что я говорила ей правду, а то, что ей сообщил слуга, не соответствовало истинному положению дел. Она пообещала прогнать этого человека. Но видя, [85] что я не принимаю это объяснение, она приложила все силы, чтобы убедить меня в том, что король не виноват в случившемся. Слыша, что она не выдвигает никаких аргументов, король вошел в кабинет, принес мне тысячу извинений, сказал, что его ввели в заблуждение, и заверил меня в своей дружбе, при этом приведя всевозможные доказательства своего доброго отношения ко мне.

После всех этих событий, пробыв некоторое время в Лионе, мы отправились в Авиньон. Летает, не смея более идти на обман и видя, что своим поведением я не даю никаких поводов для ревности, дабы все-таки поссорить меня с мужем и поколебать дружбу моего брата и моего мужа, решил действовать иначе. На этот раз жертвой оказалась мадам де Сов, которую он завоевал в такой степени, что она во всем руководствовалась его указаниями, не менее опасными, чем наставления Селестины ⁴³. За короткое время она довела своих возлюбленных — моего брата и моего мужа — до такой степени пылкости (как это бывает у молодых людей, до этого их чувства были спокойными), что они, забыв о долге, о своих амбициях и намерениях, ни о чем другом не думали, кроме как об этой женщине. И дошли до такой горячей ревности друг к другу, что, несмотря на то, что она еще пользовалась благосклонностью месье де Гиза, Легаста, Сувре ⁴⁴ и многих других сеньоров, к которым она благоволила больше, чем к этим двум, они ни на [86] что не обращали внимания. А те в свою очередь не боялись домогательств ни того, ни другого. И эта женщина, чтобы лучше разыграть свою роль, стала убеждать моего мужа в том, что я ревную его к ней и что по этой причине я стою на стороне моего брата. Мы легко верим в то, что бывает нам сказано любимыми.

В это время обсуждался вопрос о моем замужестве с королем Португалии. Ко двору прибыли послы, чтобы просить моей руки. Королева-мать приказала мне принарядиться для приема, что я и сделала. Но мой брат дал ей понять, что я против этого брака. В тот же [57]вечер королева-мать завела со мной разговор, стараясь узнать мое желание и ища повод, чтобы рассердиться на меня. Я же ей ответила, что моя воля зависит только от ее воли и что все, что приятно ей, будет приятно и мне. Она, разгневанная под влиянием наветов, сказала, что мои слова не соответствуют тому, что у меня на сердце, и что она хорошо знает о том, что кардинал Лотарингский убедил меня выйти замуж за его племянника герцога де Гиза. Выслушав мать, я стала умолять ее согласиться на мой брак с королем Португалии, показывая ей свое повиновение. Между тем каждый день королеву-мать настраивали против меня. Все выдумки шли от Легаста. В результате у меня не было и дня покоя: с одной стороны, король Испании делал все, чтобы мое замужество не состоялось, а с другой — месье де Гиз, находясь при дворе, служил предлогом для моих преследований, хотя ни он и никто из его близких никогда не говорили со мной по этому поводу, и вот уже целый год, как они обхаживали принцессу де Порсьян ²¹. Но поскольку заключение этого брака затягивалось, причину усматривали в том, что де Гиз стремился жениться на мне. Видя все это, я приняла решение написать своей сестре мадам Лотарингской, которая могла мне помочь. Я попросила ее устроить так, чтобы месье де Гиз покинул двор и побыстрее женился на своей любовнице принцессе де Пэрсьян. При этом я объяснила ей, что вся эта история с Гизом [58] была придумана на мою погибель. Сестра все поняла и вскоре приехала к нам и заставила де Гиза поторопиться с браком. Тем самым она избавила меня от лжи и открыла королеве-матери всю правду, о которой я сама ей все время говорила. Все мои враги сразу замолкли, и я обрела покой. Испанский король, который не хотел никаких союзов вне своего дома, положил конец брачным планам короля Португалии, и об этом речи больше не было. Спустя несколько дней заговорили о моем браке с принцем Наваррским, который в настоящее время является славным и благородным королем. Однажды, сидя за столом, королева-мать завела беседу на эту тему с месье де Мерю ²², так как впервые это обсуждали именно в семье Монморанси. Поднимаясь из-за стола, месье де Мерю сказал, что королева-мать поручила ему обсудить этот вопрос со мной. На что я возразила, заметив, что обсуждение излишне, так как имеет значение лишь ее желание. На самом же деле я собиралась просить ее принять во внимание тот факт, что я католичка и для меня было бы большим огорчением, если бы пришлось выйти замуж за человека, который исповедует другую религию. Затем королева позвала меня в свой кабинет и сказала, что мадам де Монморанси предложила заключить этот брак и что она хотела знать мое решение. На что я ответила, что имеют значение лишь ее воля и выбор, но умоляла не забьюать, что я католичка. Обсуждение этого [59] вопроса продолжалось еще некоторое время. Затем незадолго до своей смерти королева Наваррская ²³, мать принца Генриха, прибыла ко двору, и совершилось наше обручение.

Но тут произошло такое забавное происшествие, которое заслуживает если не того, чтобы войти в историю, то того, чтобы я рассказала о нем вам.

Мы прибыли с мадам де Невер, нрав которой вам хорошо известен, с кардиналом Бурбоном, мадам де Гиз, принцессой де Конде и ее сестрами в дом умирающей королевы Наваррской, чтобы выполнить последний долг, к которому обязывало ее достоинство и наше с ней родство. Не было никакой помпы и никаких церемоний, которых в подобных случаях требует наша религия, — все было скромно, в соответствии с требованиями гугенотов. Королева лежала на постели, без света. Рядом не было ни священника, ни креста, ни святой воды. Мы все стояли в пяти или шести шагах от ее ложа и смотрели на нее. Мадам де Невер, которую она ненавидела больше всех на свете и которая платила ей тем же (за словами она, как вы знаете, в карман не лезла, особенно в отношении тех, кого ненавидела), отошла от нашей группы и приблизилась к ее постели и, склонив перед ней голову, взяла ее руку и поцеловала. Затем, сделав реверанс, она вернулась к нам. Мы все, знавшие об их взаимной ненависти, высоко оценили этот поступок ... (пропуск).

[60] Через несколько месяцев принц Наваррский, ставший королем Наварры, еще не сняв траура по матери, прибыл в Париж в сопровождении 800 дворян. Он был принят королем и всем двором с большими почестями, и через несколько дней наша свадьба прошла с таким торжеством и великолепием, которых не удостаивалась ни одна из принцесс. Король Наваррский и все его окружение сняли траур и облачились в богатые и красивые наряды, и весь двор был разодет, как вы можете себе это представить и как вы знаете что лучше, чем я. Я же была одета как королева: на мне была корона, усыпанная драгоценностями, пелерина из горностая и большое голубое платье, шлейф которого длиной в 4 локтя несли три принцессы. От Лувра до собора Парижской Богоматери были воздвигнуты помосты, как это делалось всегда, когда выходили замуж принцессы крови. Внизу толпился народ, стараясь увидеть свадебную процессию и весь двор. По помосту мы подошли к входу в собор, где в тот день отправлял службу кардинал Бурбон. Он встретил нас у собора и сказал подобающие по такому случаю слова, затем, не входя в храм, мы должны были расстаться ... (пропуск) ²⁴.

[61] Судьбе, никогда не дающей людям полностью насладиться своим счастьем, вскоре было угодно прервать свадебные торжества выстрелом, ранившим адмирала ²⁵. Это происшествие возмутило всех находившихся там гугенотов и повергло их в полное отчаяние. В результате старший Пардайян и несколько других представителей гугенотов настойчиво потребовали объяснения у королевы-матери, так что она стала опасаться, как бы у них не возникли плохие намерения. В соответствии с предупреждением месье де Гиза, высказанным моему брату, королю Польши, герцогу Анжуйскому решено было предвосхитить возможные действия гугенотов. Однако король Карл не прислушался к этому совету, так как очень благоволил к адмиралу Колиньи, Ларошфуко, Телиньи, Ла Ну ²⁶ и некоторым другим предводителям гугенотов, услугами которых собирался воспользоваться во Фландрии. И, как я поняла из его же слов, уговорить его было очень трудно. Если бы ему не дали понять, что речь идет о его жизни и о благополучии всего государства, его бы не удалось убедить. Узнав о покушении, которое совершил Моревер, выстрелив в адмирала через окно и намереваясь его убить, но лишь ранив свою жертву в плечо, король сразу же заподозрил, что тот сделал это по подстрекательству месье де Гиза, который хотел отомстить за смерть своего отца, покойного месье де Гиза, убитого точно так же рукой Польтро по наущению адмирала. Король [62] Карл был вне себя, он так рассердился на месье де Гиза, что поклялся расправиться с ним. И если бы де Гиз не укрылся в тот день, его бы схватили по приказу короля. Королева-мать приложила немало усилий, стараясь убедить короля Карла в том, что по покушение было совершено для блага государства. Король же благоволил, как я уже сказала выше, к адмиралу, к Ла Ну и Телиньи, ум и достоинство которых он очень ценил. Будучи великодушным человеком, он благоволил лишь к тем, в ком признавал пи качества. И несмотря на то, что вышеупомянутые лица были опасны для государства, эти люди сумели притвориться и завоевать сердце нашего короля, дав ему надежду на то, что они будут полезны при его действиях, направленных на расширение государства. Они предложили ему организовать походы во Фландрию, что только и привлекало его по-настоящему. Королева-мать объяснила случившееся тем, что убийство старшего де Гиза ²⁷, совершенное некогда по приказу адмирала Колиньи, делает оправданным поступок сына, когда тот в свою очередь захотел отомстить за своего отца и что это убийство ²⁸, совершенное по приказу адмирала военачальником королевской гвардии де Шарри, лицом столь благородным и верно помогавшим в государственных делах во время ее регентства и несовершеннолетия короля Карла, вполне объяснимо. И хотя такие слова должны были убедить [63] короля Карла в том, что месть, направленная против адмирала Колиньи, совсем не одобрялась королевой-матерью, душевная боль от потери людей, которые однажды, как я уже говорила, могли быть полезными королю Карлу, настолько затмила его разум, что он не смог ни умерить, ни изменить свое страстное желание расправиться с месье де Гизом младшим. Он отдал приказ найти и схватить его. Король не мог потерпеть, чтобы подобный акт остался безнаказанным.

И наконец, когда Пардайян с помощью угроз узнал о недобрых намерениях гугенотов и рассказал о них за ужином королеве-матери, она поняла, что случившееся приведет к таким последствиям, что если не предупредить действия гугенотов, то той же ночью они совершат покушение на короля и на нее. Тогда она приняла решение просить маршала де Реца открыто рассказать королю обо всем, в том числе и о той опасности, которой он подвергается. Она знала, что маршал де Рец сделает это лучше других как человек, ближе всех стоящий к королю и пользующийся его самой большой благосклонностью. Маршал де Рец вошел в кабинет короля вечером между девятью и десятью часами и сказал, что, будучи самым верным слугой, он не может скрывать от короля опасность, в которой тот может оказаться, если будет настаивать на своем решении расправиться с месье де Гизом. Он заявил королю, что покушение на адмирала не было делом одного [64] лишь месье де Гиза, что Генрих Анжуйский, король Польши, а также королева-мать были с ним заодно. И еще маршал Рец добавил, что королева-мать была в крайнем отчаянии, узнав об убийстве де Шарри ²⁹, который был одним из немногих придворных слуг, зависящих только от нее. В период несовершеннолетия короля Карла вся Франция была поделена между католиками во главе с месье де Гизом и гугенотами во главе с принцем де Конде. При этом и те и другие стремились отнять у королевы-матери корону, которую она сохранила благодаря Богу и осторожности. В этих крайних обстоятельствах она имела лишь одного верного помощника в лице де Шарри. Король должен знать, сказал де Рец, что с тех пор королева-мать поклялась отомстить за это убийство. Кроме того, продолжал он, необходимо понимать, что в данных условиях адмирал, на которого покушались, очень опасен, и что как бы он ни притворялся, что любит ее и готов служить Ее Величеству во Фландрии, на самом деле у него лишь одна цель: посеять смуту во Франции. Поэтому королева-мать хотела убрать этого адмирала, эту чуму из королевства. К несчастью, сожалел де Рец, нанятый де Шарри убийца Моревер промахнулся, и гугеноты были так возмущены этим покушением, что, считая зачинщиками его не только месье де Гиза, но и королеву-мать, [65] и моего брата Генриха Анжуйского, короля Польши и короля Карла, решили прибегнуть к оружию той же ночью. В результате маршал де Рец считал, что Его Величеству угрожает большая опасность как со стороны католиков из-за Гиза, так и со стороны гугенотов по вышеизложенным причинам.

Король Карл, который был очень осторожен и всегда слушался королеву-мать, будучи ревностным католиком, понял в чем дело и сразу же принял решение присоединиться к королеве-матери, не перечить ее воле и прибегнуть к помощи католиков, спасаясь от гугенотов. При этом он очень сожалел, что не мог спасти Телиньи, Ла Ну и де Ларошфуко. Он направился к королеве-матери, послал за месье де Гизом, другими принцами и сеньорами. Было принято решение учинить побоище той же — на Святого Варфоломея — ночью. Сразу же приступили к осуществлению этого плана. Все ловушки были расставлены, зазвонили в набаты, каждый побежал в свой квартал, в соответствии с приказом, ко всем гугенотам и к адмиралу. Месье де Гиз направил к дому адмирала немецкого дворянина Бема, который, поднявшись к нему в комнату, проколол его кинжалом и выбросил через окно к ногам своего господина месье де Гиза.

Мне же обо всем этом ничего не говорили, но я видела всех за делами. Гугеноты были в отчаянии от этого поступка, а все де Гизы [66] перешептывались, боясь, как бы те не захотели отомстить им как следует. И гугеноты и католики относились ко мне с подозрением: гугеноты — потому что я была католичкой, а католики — потому что я вышла замуж за короля Наваррского, который был гугенотом. Мне ничего не говорили вплоть до вечера, когда в спальне у королевы-матери, отходившей ко сну, я сидела на сундуке рядом со своей сестрой принцессой Лотарингской ³⁰, которая была очень грустна. Королева-мать, разговаривая с кем-то, заметила меня и сказала, чтобы я отправлялась спать. Я присела в реверансе, а сестра взяла меня за руку, остановила и громко разрыдалась, говоря сквозь слезы: «Ради Бога, сестра, не ходите туда». Эти слова меня очень напугали. Королева-мать, заметив это, позвала сестру и сердито запретила что-либо рассказывать мне. Моя сестра возразила ей, что не понимает, ради чего приносить меня в жертву, отправляя туда. Несомненно, что, если гугеноты заподозрят что-нибудь неладное, они захотят выместить на мне всю свою злость. Королева-мать ответила, что Бог даст и со мной ничего плохого не случится, но как бы то ни было, нужно, чтобы я пошла спать, иначе они могут заподозрить неладное, что помешает осуществить план.

Я видела, что они спорили, но не слышала о чем. Королева-мать еще раз жестко приказала мне идти спать. Обливаясь слезами, сестра пожелала мне доброй ночи, не смея сказать ничего [67] более, и я ушла, оцепенев от страха, с обреченным видом, не представляя себе, чего мне надо бояться. Оказавшись у себя, я обратилась с молитвой к Богу, прося его защитить меня, сама не зная от кого и от чего. Видя это, мой муж, который был уже в постели, сказал, чтобы я ложилась спать, что я и сделала. Вокруг его кровати стояло от 30 до 40 гугенотов, которых я еще не знала, так как прошло лишь несколько дней после нашей свадьбы. Всю ночь они только и делали, что обсуждали случившееся с адмиралом, решив на рассвете обратиться к королю и потребовать наказания месье де Гиза. В противном случае они угрожали, что расправятся с ним сами. Я же не могла спать, помня о слезах сестры, охваченная страхом, который они во мне вызвали, не зная, чего мне бояться. Так прошла ночь, и я не сомкнула глаз. На рассвете мой муж сказал, что хочет пойти поиграть в лапту в ожидании пробуждения короля Карла. Он решил сразу просить его о наказании. Он и все его приближенные вышли из моей комнаты. Я же, видя, что занимается рассвет, и считая, что опасность, о которой говорила сестра, миновала, сказала своей кормилице, чтобы она закрыла дверь и дала мне вволю поспать.

Через час, когда я еще спала, кто-то, стуча ногами и руками в дверь, закричал: «Наваррский! Наваррский!» Кормилица, думая, что это был мой муж, быстро побежала к двери и открыла ее. На пороге стоял дворянин по [68] фамилии де Леран, раненный шпагой в локоть и алебардой в руку. Его преследовали четыре стрелка, которые вместе с ним вбежали в мою комнату. Стремясь защититься, он бросился на мою кровать и схватил меня. Я пыталась вырваться, но он крепко держал меня. Я совершенно не знала этого человека и не понимала его намерений - хочет ли он причинить мне зло или же стрелки были против него и против меня. Мы оба с ним были очень напуганы. Наконец, слава Богу, к нам прибыл месье де Нанси ³¹, капитан гвардии, который, видя, в каком я состоянии, и сострадая мне, не мог вместе с тем удержаться от смеха. Он очень рассердился на стрелков за их бестактность, приказал им выйти из моей комнаты и освободил меня из рук этого несчастного, который все еще держал меня. Я велела уложить его в моей комнате, перевязать и оказать ему помощь, пока он не почувствует себя хорошо. В то время когда я меняла свою рубашку, так как вся была в крови, месье де Нанси рассказал, что произошло, заверяя меня, что мой муж был в комнате короля Карла и что с ним все в порядке. На меня набросили темное манто и капитан отвел меня в комнату моей сестры мадам Лотарингской, куда я вошла скорее мертвая от страха, чем живая. Сюда через прихожую, все двери которой были открыты, вбежал дворянин по фамилии Бурс, спасаясь от стрелков, преследовавших его. В трех шагах от меня его закололи алебардой. Я потеряла [69] сознание и упала на руки месье де Нанси. Очнувшись, я вошла в маленькую комнату, где спала моя сестра. В это время месье де Мьоссан, первый дворянин из окружения моего мужа, и Арманьяк, первый слуга моего мужа, пришли ко мне и стали умолять спасти им жизнь. Я поспешила к королю Карлу и королеве-матери и бросилась им в ноги, прося их об этом. Они обещали выполнить мою просьбу.

Через пять или шесть дней все те, кто начал эту резню, поняли, что они не достигли своей главной цели, злясь не столько на гугенотов, сколько на принцев крови, и стали с нетерпением разъезжаться. Мой муж же и принц де Конде остались. Уверившись, что никто не будет покушаться на наваррца, при дворе стали строить новые козни. Начали убеждать мою мать, что я должна развестись со своим мужем. Как-то я пришла к ней утром (это были Пасхальные праздники), и она, уже имея в голове готовое решение, взяла с меня слово, что я скажу правду. Она спросила меня, является ли мой муж настоящим мужчиной, добавляя при этом, что если нет, то она найдет способ развести меня с ним. Я начала умолять со поверить мне, что я не разбираюсь в том, о чем она спрашивает. По правде говоря, тогда я могла ответить только как та римлянка ³², которая сказала своему мужу, что у него дурно пахнет изо рта, а он рассердился на нее и заявил, что все мужчины такие. На что жена [70] заметила, что ни к кому другому, кроме него, не подходила. Но как бы то ни было, поскольку мать выдала меня замуж, я хотела остаться с Генрихом, подозревая, что нас с ним пытаются разлучить, чтобы сыграть с ним какую-нибудь злую шутку ... (пропуск).

Мы сопровождали короля Полыни герцога Анжуйского вплоть до Балмона. За несколько месяцев до отъезда из Франции он всеми средствами пытался вынудить меня забыть о его неблагодарности и возродить ту большую дружбу, которая связывала нас ранее. При этом он заставлял меня давать клятвы с именем Бога на устах и обещать забыть все плохое. Его отъезд из Франции и начало болезни короля Карла, совпавшие по времени, возбудили подозрение у представителей обеих партий королевства, и они начали строить различные догадки по этому поводу. Гугеноты после смерти адмирала Колиньи заставили моего мужа и моего брата герцога Алансонского поклясться в письменной форме отомстить за эту смерть (до событий Варфоломеевской ночи они привлекли на свою сторону моего брата, подав ему надежду, что он будет править во Фландрии). При этом они убеждали мужа и брата до возвращения короля Карла и королевы-матери во Францию укрыться сначала в Шампани, а затем присоединиться к отрядам, которые прибудут туда за ними. Месье де Мюссан, дворянин-католик, который служил при моем муже и [71] который был обязан мне жизнью, предупредил меня, дабы помешать этим планам, осуществление которых причинило бы столько зла как моим близким, так и всей стране. Я сразу же о травилась к королю и королеве-матери и сказала, что должна сообщить им нечто очень для них важное, но не скажу ничего, пока они мне не пообещают не расправляться с теми, кого я им назову, и что они примут меры, чтобы сорван» этот план, делая при этом вид, что ни о чем не догадываются. Затем я сказала им, что мой брат и мой муж должны были сдаться на следующий день войскам гугенотов, которые приедут за ними в силу обязательств, которые оба взяли на себя из-за смерти адмирала. Тут же я добавила, что это простительно, так как было чистым ребячеством. Я стала умолять короля и королеву простить их и, никак не подавая виду, помешать им уехать. Они пообещали так и поступить. Все было сделано с такой осторожностью, что те не смогли уехать и при этом ни о чем не догадались.

«Если государь слаб и зол — то он создает тиранию, если жесток — организует бойню, если распущен — устроит бордель, если жаден — сдерет с подданных шкуру, если неукротим — высосет кровь и мозг. Но самая страшная опасность — интеллектуальная непригодность государя».
Так писал французский гуманист Жан Боден о королевском правлении Екатерины Медичи.


Не много об отношениях Екатерины Медичи с младшей дочерью Маргаритой:

Поведение самой младшей дочери Екатерины Маргариты де Валуа досаждало матери так же, как и поведение Франсуа. Однажды в 1575 году Екатерина накричала на Маргариту из-за слухов о том, что у той появился любовник. В другой раз король даже послал людей, чтобы убить возлюбленного Маргариты де Бюсси (друга Франсуа Алансонского), но тот успел бежать. В 1576 году Генрих обвинил Маргариту в ненадлежащих отношениях с одной придворной дамой. Позже, в своих мемуарах, Маргарита утверждала, что если бы не помощь Екатерины, Генрих бы убил её. В 1582 году Маргарита возвратилась ко французскому двору без своего мужа и уже вскоре она начала вести себя весьма скандально, меняя любовников Екатерине пришлось прибегнуть к помощи посла, чтобы умиротворить Генриха Бурбона и возвратить Маргариту в Наварру. Она напомнила дочери о том, что её собственное поведение как жены было безупречным, несмотря на все провокации. Но Маргарита была не в состоянии следовать советам матери. В 1585 году, после того, как Маргарита, по слухам, пробовала отравить и стреляла в мужа, она снова сбежала из Наварры. На сей раз она направилась в свой собственный Ажен, откуда вскоре попросила денег у матери, которые и получила в количестве, достаточном для пропитания. Впрочем, вскоре ей с её очередным любовником, гонимыми жителями Ажена, пришлось перебраться в крепость Карлат. Екатерина попросила Генриха о скорейшем принятии мер, прежде чем Маргарита опозорит их снова. В октябре 1586 года Маргариту заперли в замке д’Уссон. Любовник Маргариты был казнён на её глазах. Екатерина исключила дочь из своего завещания и больше никогда не виделась с ней.

МАРГАРИТА ДЕ ВАЛУА

 

MEMOIRES DE MARGUERITE DE VALOIS

Я еще больше превозносила бы ваше произведение ¹, если бы вы меня так не восхваляли в нем. Мне не хотелось бы, чтобы в этой похвале видели желание угодить моему честолюбию, и думали, что, подобно Фемистоклу ², я считаю необходимым говорить приятные вещи тому, кто меня больше всех хвалит. Находить удовольствие в похвале — общий порок женщин. Я порицаю за это свой пол и не хочу быть такой. Вместе с тем я очень горжусь, что такой порядочный человек, как вы, захотел нарисовать мой портрет такими яркими красками. Однако на этом портрете копия намного превосходит оригинал. Если бы я хоть частично обладала теми качествами, которыми вы меня наделяете, неприятности, будучи стертыми внешне, исчезли бы из моих воспоминаний. Таким образом, находя свое отражение в ваших рассуждениях, я охотно бы поступила [34] как старая мадам Рандан, которая после смерти мужа никогда не смотрелась в свое зеркало, а когда случайно увидела себя в чужом зеркале, спросила, кто это. И хотя мои друзья, которые видят меня, пытаются убедить в обратном, я отношусь к их суждениям [35] недоверчиво, так как они продиктованы любовью ко мне. И думаю, что когда вы сами удостоверитесь в истине, то будете на моей стороне и скажете, как и я, повторяя стихи Дюбелле ³:

Это значит искать Рим в Риме
и ничего римского в Риме не находить.

Подобно тому, как люди с удовольствием читают о Трое, Афинах, о других известных городах в пору их расцвета, хотя в настоящее время мало что осталось от их былого величия, точно так же вам нравится превозносить красоту, от которой не осталось и следа. Но если вы сделали это, чтобы показать контраст между природой и судьбой, то лучшего примера трудно было бы найти, поскольку и та и другая на редкость полно себя проявили во мне. Что касается природы, то, имея возможность лицезреть меня, вы не нуждаетесь ни в каких дополнительных сведениях. Если же говорить о судьбе, то поскольку вы описываете ее лишь на основании свидетельств лиц, плохо осведомленных или недоброжелательных, не желающих сказать правду из-за своего невежества или же в силу своей зловредности, я считаю, что вам доставит удовольствие иметь мемуары от того, кто может знать обо всем лучше всех и кто заинтересован в правдивом описании. Кроме того, мне также захотелось сделать несколько замечаний по поводу ваших [36] рассуждений в тех местах, где вы говорите о По, о моем путешествии по Франции, о покойном маршале де Бироне, о городе Ажа-не, об отъезде из замка Уссон маркиза де Канийяка ⁴, допуская некоторые ошибки.

Я набросаю свои мемуары, которым не дам другого более достойного названия, хотя они и заслуживают того, чтобы называться историей, потому что все, что в них содержится, изображено без всяких прикрас, на которые я не способна и для которых мне недосуг. Это произведение дойдет до вас, как неуклюжий медвежонок, в виде тяжелой бесформенной массы. Вы же придадите ему подобающий вид, извлекая из хаоса самое главное. Мне осталось работы еще на пять или шесть дней. Конечно, эта история достойна того, чтобы ее написал какой-нибудь придворный кавалер, истинный француз, рожденный в благородной семье и находящийся на службе короля моего отца и моих братьев, или родственник и друг самых галантных и почтенных женщин нашего времени, к кругу которых я имею счастье принадлежать.

Связь событий прошлого и настоящего времени вынуждает меня начать рассказ с эпохи короля Карла и с того момента, когда, насколько я помню, в моей жизни произошло нечто примечательное. Подобно тому, как географы в описании земли, дойдя до последней точки своих знаний, говорят: «Дальше нет ничего, кроме песчаных пустынь, необитаемых [37] земель и несудоходных морей», так и я могу сказать, что от этого момента у меня остались лишь смутные воспоминания о раннем детстве. Ведь в ту пору мы живем ведомые скорее природой, наподобие растений и животных, а не как люди, управляемые разумом. Я оставляю тем, кто наставлял меня в этом возрасте, возможность написать дополнительное исследование. Вероятно, среди моих детских поступков окажутся такие, которые будут достойны описания, как факты из жизни Фемистокла и Александра ⁵. Первый из них встал посреди улицы прямо перед лошадью, когда извозчик не захотел по его просьбе остановиться, а второй всякий раз отказывался от почетного приза, если он не оспаривал его у королей. Об этом я хотела поговорить с королем - моим отцом незадолго до ужасного события ⁶, которое лишило Францию покоя, а наш дом счастья.

Когда мне было четыре или пять ⁷ лет, отец посадил меня на колени и начал беседу. Он сказал, чтобы я выбрала себе в услужение либо принца де Жуанвиля, которым был тогда этот большой и невезучий герцог де Гиз ⁸ или маркиза де Бопро, сына принца де Ларош-Сюр-Ион (природа постаралась снабдить его таким умом, что вызвала тем самым зависть у судьбы, которая, отняв у него жизнь в возрасте 14 лет, лишила его почестей и лавров, несомненно его ожидавших: так благороден и добродетелен был весь его облик). Я смотрела, [38] как оба они, будучи шести или семи лет от роду, играли возле моего отца, и выбрала маркиза. На вопрос отца: «Почему? Он не так красив» (ибо принц де Жуанвиль был белокож и белокур, а маркиз де Бопро смугл и темноволос) я ответила: «Потому что он послушный, а тот, другой, не может оставаться в покое, пока не причинит кому-нибудь зло, и всегда хочет быть первым». Это было точным предсказанием того, что мы позже увидели.

Такое же упорство я проявила, пытаясь сохранить верность своей религии в период Синода в Пуасси ⁹, когда весь двор был заражен ересью. Я не уступала перед настойчивыми убеждениями многих придворных дам и сеньоров. Даже мой брат герцог Анжуйский ¹⁰, детство которого прошло под сильным воздействием гугенотов, беспрестанно убеждал меня отказаться от католической религии. Он часто кидал в огонь мои часословы, а взамен давал псалмы и молитвенники гугенотов. Получив их, я сразу же отдавала их мадам де Кюртон, своей гувернантке, которая, слава Богу, сохранила католичество и часто водила меня к месье кардиналу де Турнону. Кардинал советовал мне быть стойкой и сохранить свою веру. Он давал мне часословы и четки взамен тех, которые были отняты у меня и сожжены. Мой брат герцог Анжуйский и другие отступники, которые хотели погубить мою душу, находя все это у меня, охваченные гневом, ругали меня и говорили, что мое поведение — [39] просто ребячество и глупость, что я ничего не понимаю, что все, у кого был хоть какой-то ум, независимо от возраста и пола, видя, как проповедуется правда, уже отошли от этих заблуждений. Они считали меня такой же глупой, как мою гувернантку. При этом герцог Анжуйский добавлял угрозы, говоря, что королева-мать прикажет меня высечь. Но все это он выдумывал, так как королева-мать ничего не знала о его заблуждении и симпатии к гугенотам. А когда обо всем узнала, то велела высечь его и гувернеров, пытаясь заставить их уважать истинную, святую и древнюю религию наших отцов, от которой она никогда не отходила. Я же разрыдалась, так как мне было всего семь или восемь лет, и рассказала ей об угрозах брата и о том, что он приказал отстегать меня, и мог приказать убить меня, и что я вытерпела все, но не отступилась от своей религии.

По поводу этих событий можно привести много других деталей и суждений, но я не буду на них останавливаться, а начну свои мемуары лишь с того момента, когда я отправилась вслед за королевой-матерью и больше не покидала ее. Тотчас же после Синода в Пуасси, в связи с возобновлением войны, мой брат герцог Алансонский ¹¹ и я, как самые младшие, были отправлены в Амбуаз. Сюда же съехались дамы со всего края. В их числе были ваша тетя мадам де Дампьер, с которой мы очень подружились. Эта дружба длилась до [40] самой ее смерти. Была и ваша кузина мадам герцогиня де Рэц, которая там, в Амбуазе, познала милость судьбы, освободившей ее после битвы при Дре от несносного первого мужа, месье д'Аннебо, который был недостоин владеть таким божественным существом. Я говорю здесь о дружбе, возникшей между вашей тетей и мной, а не о дружбе с вашей кузиной, хотя с той поры дружба моя с вашей кузиной продолжается. Этому очень благоприятствовали преклонный возраст вашей тети и мой детский, принимая во внимание естественную потребность старых людей любить маленьких и, наоборот, склонность людей среднего возраста, в котором в ту пору была ваша кузина, относиться с презрением и нетерпимостью к детской простоте и назойливости.

Я оставалась в Амбуазе до тех пор, пока королева-мать не взяла меня в большое путешествие по Франции. И хотя я не покидала королевский двор, не буду о нем говорить, так как из-за своего детского возраста сохранила о нем лишь самые общие воспоминания, детали же исчезли из моей памяти, как сон. Я даю возможность рассуждать о нем тем, кто, как вы, находясь в более зрелом возрасте, могут помнить о том великолепии, с которым все обставлялось: в Бар-ле-Дюк крестины моего племянника, принца Лотарингского, в Лионе приезд месье и мадам Савойских, в Байонне встреча моей сестры королевы Испании, королевы-матери и короля Карла, моего брата. Тут, [41] я убеждена, вы не забудете изобразить превосходное пиршество с балетом, организованное королевой-матерью на острове Дегмо. Казалось, что сама природа располагала к празднику: посреди острова находился большой луг, который окаймляла высокая сосновая роща; на этом лугу королева-мать приказала устроить беседки, а в каждой из них — круглый стол на 12 персон. Только стол их Величеств возвышался среди зеленых газонов. Все эти столы обслуживались группами пастушек, на которых были одежды из сатиновых с золотой нитью тканей — в соответствии с обычаями различных провинций Франции. Эти пастушки, спускаясь с великолепных суден (переезд на которых сопровождался звуками музыки — словно морские боги распевали и читали стихи вокруг судна их Величеств), оказывались на боковых лужайках, расположенных по обе стороны от большой аллеи, ведущей к главной зале. Каждая группа пастушек исполняла танец своей провинции: пастушки из Пуату танцевали под звуки волынки, из Прованса — вольту под цимбалы, пастушки из Бургундии и Шампани — под маленький гобой и скрипки. Бретонки танцевали веселые пасспье, бранль и так далее. Когда пиршество закончилось, в огромный освещенный грот вместе с большой группой музыкантов-сатиров сверху спустились нимфы, красота которых и блеск их украшений затмили искусственное освещение. Спустившись, они дали представление из танцев и [42] пантомимы под музыку. Завистливая фортуна не смогла перенести их успех и послала такой сильный дождь и грозу, что все спешно должны были спуститься на судна и там провести ночь. На следующий день это происшествие дало повод для смешных историй, так что все устройство праздника доставило большое удовольствие присутствующим. Затем участники праздника отправились по главным городам королевства, посетив таким образом все провинции. Повсюду им устраивали пышные встречи.

В правление благородного короля Карла, моего брата, через несколько лет после нашего возвращения из большого путешествия гугеноты возобновили войну. Король и королева-мать были в Париже, когда один дворянин из ближайшего окружения моего брата герцога Анжуйского прибыл с поручением сообщить им, что численность гугенотов в их армии значительно сокращена благодаря его усилиям, и он надеялся, что через несколько дней они (король и королева) приедут и будут свидетелями сражения. Он умолял их приехать и оказать ему честь перед битвой. Он гордился возложенной на него миссией, и, если фортуна, ревнивая к его славе, которую он стяжал в таком молодом возрасте, захотела бы в этот счастливый день, после оказанной доброй услуги королю, религии отцов и своему государству, присоединить триумф победы к торжествам по случаю его похорон, то он ушел бы из [43] этого мира с меньшим сожалением, оставив их обоих удовлетворенными тем, как он выполнил свою миссию. Это было бы для него более почетным, чем трофеи двух первых побед ¹². Вы можете себе представить, насколько эти слова тронули сердце моей доброй матери, которая жила только ради своих детей, готовая в любой час отказаться от своей жизни, чтобы сохранить их честь и корону. Особенно она любила моего брата герцога Анжуйского.

Она сразу же принимает решение уехать с королем, со мной и в сопровождении небольшой группы дам из ее окружения: мадам де Рэц, мадам де Сов ¹³. Летя на крыльях желания и материнской любви, она проделала путь от Парижа до Тура за три с половиной дня. Путешествие это было полно всякого рода неудобств и забавных приключений, в особенности связанных с бедным кардиналом Бурбоном ¹⁴, который никогда не оставлял мать, но который ни по своему характеру, ни по своей комплекции не был приспособлен к таким тяжелым переездам.

В Плесси-Ле-Тур, куда мы прибыли, находился мой брат герцог Анжуйский со своими главными военачальниками, которые были цветом принцев и сеньоров Франции. В их присутствии он дал отчет о выполнении возложенной на него миссии за тот период, когда он отсутствовал в Париже. Это было сделано с таким искусством и красноречием, сказано с таким изяществом, что он вызвал восхищение [46] у всех присутствовавших. Тем более что его молодость особенно подчеркивала осторожность его речей, скорее подобающих для человека, убеленного сединами, или же для старого капитана, нежели для юноши шестнадцати лет ¹⁵, чело которого украшали лавры двух выигранных битв. Его красота, которая вообще делает все поступки приятными, была так ярка, что казалось, будто она соперничает с его удачной судьбой: которая из них прославит его более?

Что при этом чувствовала моя мать, которая его очень любила, невозможно передать словами, как нельзя выразить скорбь отца Ифигении ¹⁶. Любую другую женщину легко мог бы охватить восторг, вызванный чрезмерной радостью. Осторожность, однако, никогда не покидала мою мать, и она, умеряя свои чувства, как сама того хотела, ясно показала, что скромный человек не делает ничего такого, что он не хочет делать, не демонстрирует свою радость и не расточает похвалы, которые заслуживает прекрасное поведение ее обожаемого сына. Она просто выделила те моменты в его речи, которые касались военных дел, чтобы поставить их на обсуждение перед присутствовавшими принцами и сеньорами, принять подобающие решения и обеспечить все необходимое для продолжения войны. Для этого надо было провести в Туре несколько дней. Однажды, когда королева-мать прогуливалась по парку с принцами, мой брат герцог Анжуйский [47] попросил меня пройтись с ним по боковой аллее. Он обратился ко мне со следующими словами: «Сестра моя, не только радость сближает людей, но и то, что они росли вместе. Может, вы не знаете, но из всех братьев я больше всех желал вам добра и я признаю также, что и вы по своему характеру расположены платить мне такой же дружбой. Мы естественным образом пришли к этому и без всяких намерений, кроме единственного удовольствия, которое получали от совместных бесед. Это было хорошо для нас детей. Но сейчас уже нельзя жить, как в детстве. Вы видите, на какие прекрасные и великие дела призвал меня Бог и в каком духе меня воспитала наша добрая мать ¹⁷. Вы должны верить, что вы, которую я люблю больше всех на свете, всегда будете делить со мной все почести и блага, которые я получу. У вас достаточно ума и рассудительности, чтобы отстаивать мои интересы перед матерью, чтобы я смог удержаться в таком благоприятном положении, в котором сейчас нахожусь. Моя главная цель — сохранить ее доброе ко мне расположение. Я опасаюсь, что мое отсутствие может этому повредить. Война и обязанности, возложенные на меня, вынуждают меня почти всегда находиться вдалеке, в то время как король, мой брат, всегда рядом, и льстит, и угождает ей во всем. Боюсь, что это навредит мне и что король, возмужав, не всегда будет развлекаться на охоте, но, движимый честолюбием, захочет [48] охоту на животных заменить охотой на людей и лишить меня должности наместника короля и сам отправится командовать армией. Это было бы для меня полным крахом и таким большим огорчением, что я скорее избрал бы жестокую смерть, прежде чем испытаю подобное унижение. Опасаясь всего этого и думая, как бы помешать подобному повороту моей жизни, я нахожу, что необходимо иметь очень верных людей, которые бы отстаивали мои интересы перед королевой-матерью. Я не знаю никого более подходящего для этой цели, чем вы, которую считаю своим вторым я. У вас есть все необходимые качества: ум, рассудительность и верность. Я был бы вам очень обязан, если бы вы пристрастно отнеслись к моему поручению, стараясь быть с матерью при ее пробуждении, при отходе ко сну — короче, весь день. Это вынудит ее общаться с вами. Я же расскажу ей о ваших способностях, уверю ее в том, что она получит от вас утешение и помощь, упрошу ее не обращаться с вами как с ребенком, а пользоваться вашими услугами в мое отсутствие как если бы это был я. Убежден, что она это сделает. Оставьте свою робость, разговаривайте с ней с той же уверенностью, с какой вы говорите со мной, и увидите, что она станет с вами мила. Она полюбит вас, и это будет большой честью и благом для вас. Вы сделаете много для себя и для меня. Благодаря Богу и вам моя фортуна не отвернется от меня».

 

[49] Эти речи были для меня совершенно новы, так как до сих пор я жила без целей, думая лишь о танцах и охоте, не имея никакого желания хорошо одеваться или казаться красивой, находясь еще в таком возрасте, когда нет подобных амбиций. Я росла при королеве-матери настолько боясь ее, что не только не осмеливалась разговаривать с ней, но когда она смотрела на меня, я цепенела от страха, что сделаю что-нибудь такое, что ей не понравится. Я чуть было не ответила, как Моисей Богу, который сказал при виде кустарника: «Да кто я такой? Пошли того, кого ты должен послать» ¹⁸. Однако чувствуя в себе энергию, возникшую под влиянием его слов, о которой я раньше не подозревала, хотя от рождения не была трусливой, придя в себя после первого потрясения от этих слов, я поняла, что они мне понравились. Мне вдруг показалось, что во мне произошли какие-то перемены и возникло нечто такое, чего раньше не было. Я стала верить в себя и сказала ему: «Брат мой, если Бог даст мне силу и храбрость говорить с королевой-матерью так, как я хотела бы, чтобы оказать вам услугу, которую вы ждете [50] от меня, не сомневайтесь, что вы будете довольны и извлечете из этого для себя пользу. А что касается услужения нашей матери, то я буду это делать так, что вы признаете, что я предпочитаю благо всем удовольствиям мира. Вы совершенно правы, что верите в меня, ибо никто так вас не любит и не почитает, как я. Примите это во внимание, а также то, что, говоря с королевой-матерью, вы будете самим собой, я же буду представлять вас».

Эти слова я сказала скорее сердцем, нежели устами, и результаты не заставили себя ждать. Уезжая из Тура, королева-мать позвала меня и сказала: «Ваш брат передал мне, о чем вы с ним говорили, он не считает вас ребенком, я тоже не буду это делать. Мне доставляет большое удовольствие разговаривать с вами, как и с вашим братом; будьте в моем услужении и не бойтесь со мной свободно разговаривать, ибо я так хочу». Эти слова вызвали в моей душе необыкновенные чувства, каких я еще не знала, и такое безмерное удовольствие, что мне показалось, что все то хорошее, что было у меня до сих пор, было лишь тенью этого удовольствия. Теперь, глядя в свое прошлое, с пренебрежением думала я о детских забавах, танцах, охоте, о друзьях детства, презирая все это как глупость и суету. Я повиновалась этому приятному приказу, ежедневно была в числе первых при ее пробуждении и среди последних при ее отходе ко сну. Она делала мне честь, разговаривая со мной по два [51] или три часа, и, слава Богу, она была всегда мною довольна и хвалила меня придворным дамам. Я говорила с ней о моем брате и держала его в курсе всего того, что происходило, с такой верностью, что целиком исполнила его пожелания.

В таком счастливом состоянии я находилась при королеве-матери, когда произошла битва при Монконтуре. Сообщая об этой новости, мой брат герцог Анжуйский, который всегда хотел находиться при королеве-матери, запросил, нужно ли брать штурмом Сен-Жан-д'Анжели ¹⁹. При этом, как он считал, присутствие короля и королевы необходимо. Мать, которая желала видеть его еще больше, чем он, сразу же решила ехать к нему в своем обычном окружении, взяв и меня. Я отправилась с огромной радостью, не предчувствуя несчастья, какое готовила мне судьба. Слишком молодая и неопытная, я не ставила под сомнение свое благополучие, думая, что все, чем я пользовалась, будет постоянным. Уверенная в себе, я не подозревала, что что-то изменится. Однако завистливая фортуна, которая не может долго выносить счастливое состояние человека, подготовила мне по прибытию много неприятностей, в то время как я ожидала получить удовольствие от поездки. Ведь я с такой верностью оказывала своему брату услуги.

С тех пор как мой брат уехал, он приблизил к себе некоего Легаста ²⁰, которым он был настолько одержим, что видел только его глазами [52] и говорил лишь его устами. Этот подлый человек, родившийся чтобы творить зло, быстро околдовал брата и внушил ему тысячу дьявольских правил: что любить надо лишь самого себя, что ни с кем не надо делить свою удачу — ни с братом, ни с сестрой — и дал другие «прекрасные» наставления в коварстве. Они проникли в душу брата, и он решил применить их в жизни. Неожиданно, когда мы приехали и моя. мать после первых приветствий начала меня хвалить и говорить брату, с какой верностью я отстаивала его интересы перед ней, он ответил холодно, что все это было легко сделать, так как он меня об этом просил. Однако, сказал он, осторожность требует не пользоваться этими же методами постоянно, ибо то, что бывает необходимо в одно время, становится вредным в другое. Мать спросила брата, почему он так говорит. На что он, видя, что настал момент для претворения в жизнь выдумки, имевшей целью погубить меня, ответил, что я становлюсь красивой, и что герцог де Гиз хочет просить моей руки, и что его дяди надеялись выдать меня за него замуж. Если между нами установятся хорошие отношения, то возникнет опасение, что я буду рассказывать им то, о чем королева-мать будет мне говорить. А ведь она знала амбиции этого дома и то, как часто эта семья переходила нам дорогу. Поэтому было бы разумно, чтобы мать больше не обсуждала [53] со мной дела и постепенно перестала бы мне доверять.

В тот же вечер я увидела, как изменилась мать под влиянием этого губительного совета. Она опасалась разговаривать со мной в присутствии моего брата и несколько раз приказывала мне отправляться спать во время разговора с ним. Тогда я подождала, когда он вышел из ее комнаты, подошла к ней и стала умолять ее сказать мне, не совершила ли я по неведению и к своему несчастью чего-либо, что ей не понравилось. Сначала она хотела все скрыть от меня, но потом ответила: «Дочь моя, ваш брат мудр, не нужно сердиться на него, все это только во благо». Затем она произнесла речь, приказав мне больше с ней не разговаривать в его присутствии. Эти слова так же задели меня за живое, как и те, что были сказаны ранее из расположения королевы-матери и доставили мне столько радости. Я постаралась, ничего не упустив, доказать ей свою невиновность, убеждая ее в том, что ничего не слышала о намерениях де Гиза и что, если бы мне что-либо было сказано, она сразу же узнала об этом. Но я не выдвинула никаких веских доводов; впечатление от слов моего брата было настолько сильно, что в душе ее не осталось места ни для правды, ни для рассуждений. Видя все это, я сказала ей, что зло от потери удовольствия было меньшим, нежели радость от его приобретения, что брат мой отнял у меня это счастье, как некогда дал, и что я [54] хорошо понимаю, что была ею недостойна. Но он обошелся со мной незаслуженно, по какой-то выдуманной причине, которая была не чем иным, как фантазией. Я просила ее поверить в то, что всю жизнь буду помнить зло, которое [55] мне причинил брат. Королева-мать разгневалась на меня за эти слова и приказала никоим образом внешне не показывать брату свое состояние.

С этого момента ее благосклонность ко мне все более уменьшалась. Из своего сына она сделала идола, угождая ему во всем. Досада сжигала мое сердце и сковывала душу. Тело мое потеряло способность к сопротивлению, и я подхватила заразу, свирепствовавшую в армии. Через несколько дней после этого разговора я сильно заболела. У меня долго держалась крапивная лихорадка. Эта болезнь в ту пору охватила армию, от нее одновременно умерли оба первых врача короля и королевы, Шарплен и Кастелян, винившие во всем пастухов, которые по дешевке распродавали зараженный скот. Мало кому удалось избежать этого заболевания. Я же находилась в таком тяжелом состоянии, что королева-мать, отчасти зная причину этого, делала все, чтобы помочь мне, беря на себя труд и пренебрегая опасностью приходить ко мне в любое время. Это очень облегчало мои страдания, в то время как лицемерие моего брата в такой же степени меня удручало. После того как он совершил предательство и проявил такую неблагодарность по отношению ко мне, теперь он день и ночь проводил у моего изголовья, ухаживая за мной так внимательно, как в лучший период нашей дружбы. Я же, которой было приказано не открывать рта, отвечала лишь вздоха ми [56] на его лицемерие, как Брут Нерону, когда Брут умер, отравленный ядом тирана. Мое состояние указывало на то, что главной причиной моей болезни были плохие продукты. Бог пожалел меня и уберег от этой опасности. Через две недели, в связи с отступлением армии, меня унесли на носилках. Каждый вечер перед сном ко мне приходил король Карл. Он вместе с придворными помогал перенести меня в постель.

В таком состоянии я добралась из Сен-Жан-д'Анжели до Анжера, страдая не только физически, но еще больше морально. На мое несчастье туда же прибыли герцог де Гиз и его дяди, что очень обрадовало моего брата, так как его выдумка приобрела правдивую окраску. Мои опасения усиливались, а состояние ухудшалось. Брат, продолжая свои козни, каждый день приходил в мою комнату и приводил с собой месье де Гиза, делая вид, что очень заботится обо мне. Месье де Гизу он демонстрировал свою симпатию, часто его обнимая и говоря: «Дай Бог, чтобы ты стал моим братом». Месье де Гиз явно ничего не понимал, а я, видя лицемерие брата, была вне себя, не смея упрекнуть его.

Продолжение в следующем посте.
 

Вам, молодым людям, людям 20 столетия, людям будущего, если вы точно хотите исполнить свое высшее человеческое назначение, надо прежде всего освободиться, во-первых, от суеверия о том, что вы знаете, в какую форму должно сложиться человеческое общество будущего, во-вторых, от суеверия патриотизма, чешского или славянского, в-третьих, от суеверия науки, то есть слепого доверия всему тому, что вам передают под фирмой научной истины, в том числе и разные экономические и социалистические теории, в-четвёртых, от главного суеверия, источника всех зол нашего времени, о том, что религия отжила свое время, а есть дело прошлого. Освободившись же от этих суеверий, вам надо прежде всего постараться изучить все то, что в области определения истинных основ, религиозных основ жизни сделано всеми величайшими мыслителями мира, и, усвоив разумное, религиозное мировоззрение, исполнять его требования не для того, чтобы достигнуть вами или кем бы то ни было определенной цели, а для того, чтобы исполнить свое назначение человека, несомненно ведущее к неведомой нам, но несомненной благой цели.

Л.Н.Толстой

musicvideo from Olga Mink on Vimeo.